Соперник Цезаря
Шрифт:
IV
Когда Клодий проснулся утром, Полла сидела рядом на кровати и заплетала волосы в косы. Зосим тоже был в бараке — чистил оружие куском акульей шкуры. На дубовом чурбаке лежал кусок хлеба и стояла чаша с каким-то сомнительным напитком. Клодий пригубил. Вино? В лагере Квинта?
— Зосим раздобыл. Где — не знаю. Он добычливый. — Она бросила эту похвалу небрежно, как косточку от маслины. Была бы постарше, поняла бы, что добычливый — это очень важно для главы семьи. Это важнее всего остального.
Полибий спал, завернувшись в волчью шкуру,
— Что будем делать? — спросил Зосим.
— Обороняться, — сказал Клодий. — Других занятий пока не предвидится.
Полла слушала их разговор молча. Клодий положил ей на колено золотой. Она взяла, повертела монету в руках.
— Золото мне никто не давал. Я запомню.
Полла обернула косы вокруг головы, натянула войлочный подшлемник и тут же превратилась в мальчишку-колона в услужении у трибуна или легата.
— Надолго мы здесь застряли? — спросила девушка, изменяя голос так, что теперь ее уж точно можно было принять за мальчишку.
— У твоих друзей-галлов надо спросить.
— Надолго, — вместо хозяина ответил Зосим.
В барак заглянул Ворен. В ночной битве его ранили в правое плечо, но рана оказалась пустяковой — мало ли отметин на теле центуриона. Луций Ворен был коренаст, ловок, во внешности — что-то медвежье, но от медведя ловкого и скорого на удар могучей лапы. Зашел центурион к новоприбывшим не случайно.
— Вы, ребята, наверняка решили перекусить, — с хитрой усмешкой сказал Ворен и глянул на ломоть хлеба на чурбаке.
— Луций, старина! — засмеялся Клодий. — Ты наверняка мечтаешь о ветчине.
— Удивительно! Как ты угадал мои мысли?!
Центурион и Клодий уставились на Зосима. Вернее, на его мешок, изрядно похудевший, но все же сохранивший некоторые округлости форм.
— Ветчина? — пробурчал Зосим. — Откуда у нас ветчина?
— Копченый поросячий бок, — подсказал Клодий.
С вздохом Зосим извлек из мешка поросячий бок, вернее, то, что от него осталось, — несколько ребер, покрытых коричневым мясом. Ворен облизнулся, и рука его непроизвольно потянулась к кинжалу, но так и застыла на рукояти. Вольноотпущенник отдал поросячий бок патрону. Тот вытащил свой кинжал и одним махом рассек копченые ребра. Половину протянул центуриону.
— Ого! Сегодня у нас на обед будет отличная похлебка! — воскликнул центурион, прижимая поросячий бок к серебряным фалерам, что крепились ремнями на груди его лорики. [144]
144
Лорика центуриона — кожаная рубаха, на которую были нашиты металлические пластины, по форме похожие на крупные чешуины. Легионеры во времена Цезаря носили кольчуги. Пластинчатые, лорики легионеров, сделанные из нескольких скрепленных друг с другом полос железа, — более поздние доспехи, приблизительно I века н. э.
— Приглашаю
Когда центурион вышел из барака, Клодий хлопнул вольноотпущенника по плечу:
— Не печалься, Зосим! Все равно поросячий бок никак не мог пережить сегодняшний вечер.
— Да я не печалюсь, — улыбнулся вольноотпущенник. С каждым днем лицо его приобретало все более стоическое выражение. — Все думаю, как бы сложилась моя судьба, если бы я убежал от тебя.
— Что? — Клодий недоверчиво хмыкнул. — Ты врешь! Не может быть такого! Ты хотел бежать?! Ты?!
Зосим замялся:
— Ну, не в том смысле убежать, чтобы стать беглым. Но уйти… Еще в Тарсе я хотел просить, чтобы ты разрешил мне уехать в Александрию. Вместе с одним ученым греком.
Полибий, услышав признание, подпрыгнул на ложе:
— Ты собирался пойти в услужение к этому самовлюбленному седому комару, от которого я сбежал?!
— Ну, да… собирался. Но передумал. Вместо этого привел тебя к доминусу.
Клодий выслушал разговор с любопытством.
— Почему ты ни словом не заикнулся об этой истории?
— Ты бы меня отпустил, доминус?
— Наверное. Я же обещал тебе свободу. Значит, отпустил бы. Так почему ты остался?
— Я… Не знаю. Просто понял, что должен остаться.
Картина II. Квинт Цицерон, брат Марка
Квинт Цицерон обрадовался мне, как будто я был его старым другом. Поначалу он почему-то вообразил, что я стал легатом Цезаря и, переодевшись галлом, явился сюда от проконсула. Известие, что я прибыл сам по себе, Квинта разочаровало. Положение наше отчаянное, но все стараются держаться, даже раненые. Потому что альтернатива одна — перерезать себе горло.
Декабрь 54 года до н. э
I
Легат Квинт Цицерон не мог спать. Его шатало от усталости, но все равно он не мог сомкнуть глаз. Все предыдущие ночи римляне плели палисады, укрепляли стены да мастерили стенные копья. Отдохнуть удавалось часа два или три, и то не раньше третьей стражи. Даже если Квинт засыпал, то ему снилось, что на самом деле он не спит, а лежит с раскрытыми глазами и вслушивается в тревожные звуки за стенами претория. От переутомления у него появилась привычка постоянно морщиться и напряженно всматриваться прямо перед собой, даже если было светло.
Легат остановился возле деревянных бараков второй когорты. Раненые, из тех, кто мог двигаться, выбрались на воздух. Один готовил на костерке какое-то подозрительное варево, опираясь на деревянный костыль, второй, сняв повязку с ноги, накладывал густую зеленую кашицу на подживающую рану. При этом он морщился и строил зверские рожи.
— Я поставил пять сестерциев на Пулиона, — сказал тот легионер, что готовил похлебку. — Он храбрее.
— Безумнее, — отозвался раненный в ногу.
— Пулион сильный, как Орк. А Ворен не из нашей центурии. Я на чужаков не ставлю.