Чтение онлайн

— Он невыносим! — довольно громко воскликнул Помпей и дал знак ликторам идти вниз, к орхестре. Потом неспешно двинулся сам.

Толпа клиентов заторопилась следом. Цицерон растерялся, закрутил головой, что-то сказал вслед консулу — что, никто не расслышал. Марк Туллий постоял немного в нерешительности и пошел вниз. Ведь он для себя выдумал новое правило — все время быть подле Помпея — и с начала года старательно этому правилу следовал.

Заставить римлян изменить себя — невозможно. Такое под силу лишь богу из машины, но нет такой машины, чтобы доставила бога к людям.

В последний день игр, устроенных Помпеем, был день слонов. Их показывали в Большом цирке и всех перебили. Чернь была в восторге, но многие морщились или даже отворачивались, не желая смотреть, как серые гиганты рушатся на арену, беспомощно

задирая колонны-ноги, как свиваются кольцами хоботы, хватая липкий от крови песок. И тут Клодий вскочил с места и стал кричать, что слоны похожи на людей, что они так же разумны, как люди. И подло — О, боги, подло! — убивать этих умных зверей. И тогда вдруг зрители затопали ногами, засвистели; кто-то швырнул в Помпея тухлым яйцом — не долетело; кто-то выкрикивал проклятья; женщины обнимались и плакали, повторяя, точно заклинание: «Они как люди… как люди!» На окровавленную арену посыпались венки и цветы, ненужный знак почтения убитым гигантам, а бестиарии [129] сбились в кучу в конце овальной арены и мрачно смотрели на трупы слонов, ругая вполголоса Помпея и переменчивых зрителей, которые позабыли, что меньше получаса назад один из бестиариев был затоптан раненым животным.

«Они как люди!» — гремел Большой цирк.

Помпей сидел на своей консульской скамье красный как рак. Юлии рядом с ним не было.

На другой день обнаружили, что золото, которое хранилось под престолом Юпитера, исчезло — его заменили двумя тысячами фунтов позолоченной меди. Золото это, согласно преданию, лежало в храме еще со времен Камилла, [130] во время пожара храма было спасено и вывезено из Рима в Пренесту в те дни, когда Сулла шел на Рим. Потом его вернули и провезли по улицам в триумфе, и вновь поместили в храм Юпитера, который все еще восстанавливался.

Кому пришло в голову проверить хранилище — неведомо. Но когда под троном Юпитера вместо золотого запаса Рима обнаружилась медь, тут же приказали схватить хранителя. Тот успел разломить гемму на кольце и принять яд. Так что на вопрос, куда делось золото, хранитель ответа не дал. Молва вдруг обвинила в краже консула Красса. Мол, тот несметно богат, потому и украл. Но сам Гней Великий обвинил в краже золота Цезаря — якобы оно исчезло еще в год консульства Помпеева тестя. Цезарь был слишком далеко, чтобы ответить зятю. В итоге виновного не нашли, и разговоры о краже быстро прекратились. Да и что такое две тысячи фунтов по нынешним меркам? Каких-то шесть миллионов сестерциев. У многих молодых повес долгов куда больше.

Клодий не думал, что Катулл примет его приглашение. На отправленное письмо поэт не ответил, но на следующий день явился к обеду; возможно, в надежде увидеть Клодию. Но на обеде никого больше не было, кроме хозяина и единственного гостя. Катулл не удивился. Он лишь пожелал, чтобы вино не разбавляли, и Клодий выполнил просьбу. Подавали устрицы, камбалу и грибы. На горячее баловались зайчатиной. Катулл пробовал все с брезгливой гримасой и бросал куски, едва тронув зубами. То-то лары обрадуются щедрым дарам! И слуги на кухне — вместе с ларами, доедая рыбу с подливкой из полбы.

Стол накрыли в перистиле — жара была страшная, никто в Риме не помнил такой духоты. Вода в фонтанах текла теплая, почти горячая, вода в Тибре — тоже была теплая и к тому же воняла.

— Твоя последняя эпиграмма на Цезаря едкая, как солдатская моча. Это похоже на личную месть:

«Славно два подлеца развратных спелись Хлыщ Мамурра [132] и любострастник Цезарь», — процитировал Клодий. — Уж не ревнуешь ли ты?

— Мою сестру Клодию к Цезарю?

Поэт вздрогнул, как от физической боли:

— Неужели ты думаешь, что такую шлюху, как твоя сестра, в самом деле можно любить?

— Думаю, что да, можно любить!

Спору нет, его сестра не отличалась строгостью поведения, но она никогда не была вульгарной. Молва грязнила ее зло и не всегда справедливо.

— Можно… — то ли подтвердил, то ли передразнил Катулл.

— А твои стихи, разве в них не говорилось о любви? — Клодий припомнил, как рыдал Катулл, как рвался, узнав об измене Клодии, как проклинал Целия Руфа.

— При чем здесь стихи? Я пишу их Лесбии. Лесбия — не твоя сестра. Или ты не знаешь, что поэты выдумывают свои чувства? Когда стило скребет воск на табличке, человек во мне засыпает, и говорит мой гений. Он общается с духом Клодии, рождая стих. Мой гений расправляет крылья… Но мой гений — это не я, юнона Клодии — это не Клодия. Юнона-Лесбия… Да, мне больно, но я не могу разделить восторг моего гения. Я вижу, что она — дрянь, я знаю, что она — шлюха. Но мой гений подле нее воспаряет ввысь. Так рождаются стихи, и в них звучат два голоса — влюбленного гения и несчастного человека. Я читаю свои стихи всяким мерзавцам, всем подряд, кто только согласен слушать. Это забавно: все принимают мои стихи за истину и стараются разглядеть в распутной Клодии мою Лесбию. Ха-ха! — Катулл скривил губы, изображая смех. — Одни поражены, другие не верят. Но все почему-то считают меня фантазером и торопятся открыть мне глаза, рассказывая, какова на самом деле моя Лесбия.

Клодий усмехнулся: несколько лет назад он говорил с юношей, который постоянно краснел и смущался, и был польщен, что знатная матрона допустила его в свой дом и в свою постель. Теперь перед Клодием был человек еще молодой, но изможденный, с запавшими щеками, с синими кругами вокруг синих глаз, с заострившимся носом и капризно изломленным ртом; на лбу его блестели бусинки пота. Поэт возлежал за столом в тунике с длинными рукавами — нелепая восточная мода, позорящая Рим, — и жеманно изгибал кисть руки, поднося к губам бокал фалерна. Он лениво цедил слова, он даже век не открывал полностью. Не понять, лень то была или болезненная слабость.

— От чего я по-настоящему страдаю, так это от нищеты, — проговорил Катулл. — Отец отказывается оплачивать мои долги. Надоело выпрашивать у него каждый асс и слышать попреки.

Клодий положил на столик перед Катуллом кожаный мешок.

— Что это?

— Деньги.

Катулл несколько мгновений смотрел на туго набитый кошель.

— Квадранты? — спросил он, кривя губы.

— Золото.

— А, значит, от Цезаря. — На самом деле деньги были не от Цезаря — от сестрицы Клодии. Но этого хозяин гостю сообщать не стал. — Ему ну оч-чень не нравятся мои эпиграммы! — Катулл решительно отодвинул кошель. — От него — не возьму. Ни асса.