Чтение онлайн

— Тигран — заложник. А твой пленник — римский гражданин и бывший народный трибун.

— Ну и что?! Этот человек нам мешает. Можно не убивать его, а всего лишь изуродовать лицо, выжечь на лбу клеймо и отправить на рудники под именем моего раба, что умер сегодня утром. Клодий исчезнет навсегда.

— Ты этого не сделаешь! Это страшное преступление — объявлять свободного рабом! За это полагается смерть. — Голова Помпея нахмурила брови. — Надо поступать как должно! Всегда! Я добивался всего, не нарушая законов Рима! И всегда получал больше, чем просил! Но только по закону.

Голова Помпея исчезла. А голова Милона сказала:

— Дурак!

Поздно

вечером в дом Клодия пришла немолодая женщина, судя по всему, служанка богатой госпожи, и сказала, что хочет видеть самого преданного хозяину человека. Ее провели к Зосиму. Женщина окинула критическим взором изуродованное лицо вольноотпущенника и сообщила:

— Велено передать, что твоего патрона Клодия держат в доме Милона — в том, что на склоне Палатина. Милон не хочет его отпускать.

Зосим попытался ее расспросить, но она не сказала больше ни слова, закуталась в гиматий и ушла. Этруск, последовавший за нею незаметно, узнал, что посланница вернулась в дом Помпея в Каринах. Вряд ли Великий отправил бы женщину с тайным поручением. Тогда выходило, что ее прислала Юлия?

Впрочем, раздумывать не было времени. Зосим и Полибий собрали всех, способных держать оружие, и утром повели их на приступ Милонова дома. Гладиаторы во главе с Полибием били в ворота бревном, а другие, ведомые Зосимом, приставили лестницы к стенам и попытались через крышу проникнуть внутрь — в перистиль и атрий. Поначалу все шло удачно: Зосим спрыгнул в перистиль и ворвался в таблин. из-за двери услышал зов Клодия:

— Сюда! Я здесь! На помощь!

Зосим с гладиаторами кинулся на крик. Но тут появился Евдам. Двое гладиаторов сдерживали грозного бойца, пока Зосим открывал дверь и выводил патрона из его карцера. Эти двое уже валялись на полу в лужах собственной крови, когда Зосим вытащил хозяина в атрий. Зосим обреченно обнажил меч, понимая, что ему в одиночку с Евдамом никак не сладить — от Клодия помощи ждать не приходилось. Но тут дверь рухнула, и в атрий ворвался Полибий. Несколько человек кинулись к Евдаму, а Полибий и Зосим вынесли хозяина из дома. Клодий был почти как неживой и весь горел — до кожи было не дотронуться! Но только беглецы ступили на улицу, как подоспели отборные гладиаторы Милона, и бой закипел с новой силой. Этот отряд Милон тайком держал в своем втором доме, доставшемся ему в наследство от деда. Гладиаторов Клодия зажали с двух сторон. Бой шел беспорядочный и кровавый — крики, стоны, звон металла. Натиск был слишком силен, люди Клодия внезапно пали духом и побежали.

«Назад, трусы, назад!» — кричал Зосим.

Какое там! Вокруг него осталась кучка самых преданных. Полибий бился яростно. Зосим тоже сражался и хоть как боец уступал Полибию, но сумел тяжело ранить одного из людей Милона.

Пока Полибий и Зосим дрались, четверо рабов положили Клодия на плащ и понесли. Тем временем Полибий сумел разрубить мечом канат на штабеле сосновых балок, что привезли на соседний участок для строительства, и балки рухнули на гладиаторов Милона. Одного или двоих придавило. Кому-то бревно сломало руку. Полибий и Зосим кинулись бежать.

Клодий на миг пришел в себя — он чувствовал, что его несут куда-то, и самодельные носилки раскачиваются при каждом шаге, слышал шлепанье сандалий, ругань сквозь зубы, крики: «Скорее, скорее!» Сквозь неплотно сомкнутые

веки он видел мельканье теней и различил Зосима, который внезапно остановил бегущих и склонился над патроном. Убедившись, что хозяин дышит, вольноотпущенник прикрикнул на рабов:

— Быстрее, скоты!

Рабы внесли раненого в атрий и положили на пол.

— С ума сошли! — закричал Зосим. — Поднимайте!

Носильщики бросились поднимать, у одного выскользнул из рук край плаща, и если бы Зосим не подхватил патрона, Клодий бы пребольно стукнулся головой об пол. Зосим, кряхтя, поднял господина на руки, как ребенка, и перенес на ложе.

Губы Клодия прошептали:

— Скотина…

Слово «скотина» относилось к Милону.

Ночью, ближе к утру, прибежал раб Цицерона узнать, что творится в доме Клодия, повертелся в вестибуле, никого не встретил и ушел.

Разумеется, на следующий день Клодий не присутствовал в сенате. Зато брат Аппий посетил заседание и вечером явился с неприятным известием — до того как Клодий соберется с силами, бывшего народного трибуна постараются привлечь к суду за поджог, беспорядки и прочие дерзкие выходки. Штурм Милонова дома — одно из обвинений. Якобы сам Клодий захватил соседний дом и оттуда руководил атакой гладиаторов.

Клодий был еще слаб, как ребенок, еще лихорадка трясла его, и кожа горела, но все равно он послал к сестрице за парадной лектикой и носильщиками и велел отнести себя на следующее заседание сената в курию. Когда он вошел, на него воззрились с любопытством и одновременно со страхом, будто он был уже не человеком, а лемуром. Он плохо понимал, что происходит на заседании, о чем один за другим говорят сенаторы. Но, когда ему дали слово, он выступил — путано, невнятно, под возмущенное шиканье. Но это не имело значения. Главное — не допустить, чтобы сенаторы поставили вопрос на голосование.

С закатом — а ноябрьский день короток — заседание сената прекратится само собой. Катон изобрел обструкцию, теперь к ней прибегают все, у кого достаточно крепкие голосовые связки. Однако Клодий проговорил лишь полчаса — дольше не смог.

Как ни странно, его спас Цицерон. Получив слово, Марк Туллий обрушился на старинного врага с заранее приготовленной речью. Начал издалека, с детства, оскверненного блудом и кровосмешением, потом добавил киликийцев, которые чуть ли не все подряд тешились с Клодием, — полная чепуха, в которую никто, разумеется, не поверил; потом появились неугодные избиратели, которых Клодий якобы зарезал собственноручно в своем доме. Через два часа пустословия дело дошло то пиратов, которые все до одного оттрахали Клодия, — обвинение самое обидное из всех обидных, ибо в юности Публий действительно однажды попал в плен к пиратам.

Когда весь этот бред обрушился на Клодия, он пытался возражать и опровергать, но вдруг стало не хватать воздуха, в глазах потемнело, и будто игла впилась в сердце: рана еще не зажила, и лихорадка возвращалась каждый вечер. Шатаясь, он вышел из курии и прямо на ступенях упал. Цицерон выскочил следом, глянул на привалившегося к колонне Клодия, самодовольно ухмыльнулся и неспешно вернулся назад, чтобы объявить сенаторам, что у Смазливого очередной приступ бешенства. Клодий хотел подняться, но увидел, что солнце уже скрылось, небо быстро гаснет, а к курии бегут его люди с факелами. И впереди Зосим.