Сон войны

Александр Рубан

Сон войны

(журнальный вариант)

Маме

1

Наконец он проснулся.

– Снятый, - сиплым фальцетом представился он после паузы.
– Серафим Светозарович. Разнорабочий...
– Откашлялся, харкнул куда-то рядом и продолжил в басах: - Можно просто Сима.

Я отвернулся от окна (за которым были все тот же столб номер двести какой-то на перегоне Березино-Бирюково, все та же никлая серая нива до горизонта и все та же цепочка странно неподвижных одинаковых человеческих фигурок на расстоянии двух-трех сотен метров

от насыпи) и посмотрел на попутчика. "Просто Сима" лежал ничком на верхней полке напротив - там, куда мы с Олегом положили его вчера, и с любопытством глядел на меня, свесив квадратную, в опухлостях и складках, физиономию.

– Доброе утро, Сима, - сказал я ровным голосом и опять повернулся к окну.

Танечка с Олегом куда-то вышли из купе, а разговаривать с этим типом после вчерашнего мне не хотелось. Но было надо.

– А я тебя помню, старик!
– радостно заявил Сима и заворочался наверху, не то усаживаясь, не то собираясь спуститься.
– Я же тебя угощал!

"И черт меня дернул принять твое угощение", - подумал я, а вслух сказал, глядя на тот же столб:

– Вы угощали всех, кто был в вагоне-ресторане. Как потом выяснилось, за мой счет.

Ворочанье наверху прекратилось.

– Это как?
– помолчав, озадаченно произнес Сима.

"По-хамски!" - чуть было не отрезал я. Однако сдержался и объяснил подробнее:

– При вас было всего две тысячи, и вы не вязали лыка. Я тоже был "подшофе", хотя и не до такой степени. А поскольку мы сидели за одним столом и беседовали вполне дружески, официанты увели меня на кухню и там заставили оплатить счет. Ваш.

Я взял со столика заранее приготовленную бумажку и, не глядя, сунул ему наверх.

– Сколько там?
– хмуро осведомился попутчик и опять заворочался. Счет он принимать не спешил.

– Двадцать одна, - сказал я.
– Минус две, которые нашли у вас. Минус полторы за мой обед вместе с вашим угощением. Итого - семнадцать тысяч пятьсот.

– Вот сволочи!
– выругал Сима непонятно кого.
– И ты заплатил?

Я пожал плечами и кивнул, все так же глядя в окно.

Он снова харкнул, пошелестел бумажкой и уронил ее вниз. Она влажно шлепнулась на столик передо мной.

Хам!..

Я скрипнул зубами и промолчал.

Сима грузно спрыгнул на пол и, охнув, схватился руками за голову. Квадратное лицо его перекосилось, деформируясь в криволинейный параллелограмм.

– Слушай, старик...
– просипел он наконец.
– Почему стоим, не знаешь?

– Не знаю. Еще ночью встали. Вы мне деньги вернете или нет?

– А почему солдаты?
– Он навалился на столик и стал дышать рядом, вынудив меня вжаться в угол.
– Ведь это солдаты?

– Не знаю, - сказал я сквозь зубы, хотя и сам давно уже понял, что это солдаты.
– Я вас о деньгах спрашиваю.

– Мамочка-родина!
– воскликнул он почти трезвым голосом, игнорируя мой вопрос и щурясь в окно.
– "Шилка"! И вон еще... А там что за дура?.. Гадом буду, "град"! Чего им тут надо?

– На битву пригнали, - объяснил я, не без яда

в голосе.
– За урожай. Вы же видите: конец октября, а хлеба не убрали!

Сима недовольно зыркнул на меня и выпрямился.

– Все шутишь, интеллигенция, - буркнул он запустив руку за ворот свитера и скребясь там.
– Гляди, дошутишься... Нет бы узнать, что и как, а он шуточки. Ты хоть узнал, когда мы дальше поедем? Или мне, больному, идти самому узнавать?

– Серафим Светозарович!
– сказал я. (Мне очень хотелось назвать его как-нибудь по-другому, но я решил, что так будет ядовитее...) - Ответьте мне честно: могу ли я рассчитывать на то, что получу обратно мои семнадцать тысяч пятьсот рублей?

– Люблю настырных!
– одобрительно сказал Сима и уселся, даже не отогнув матрас, прямо на Танечкину постель.

– Да верну я тебе твои "бабки", верну, не дрейфь!..
– Сима выпростал наконец руку из-под свитера, задрал его и поскреб живот, розово прущий наружу из-под рубахи.
– Но не сейчас.

Он опустил свитер, резко поднялся и снова охнул. Постоял, закатив глаза и держась за голову, потом поднял руки и стал осторожно стаскивать с багажной полки свой туго набитый рюкзак.

Деньги у него были: толстая пачка потертых соток и, кажется, даже несколько тысячных, и я облегченно вздохнул. Однако Сима, не пересчитывая, согнул пачку пополам и сунул ее в карман штанов. Потом он извлек из рюкзака две бутылки водки. Одну из них кинул на Танечкину постель, а вторую со стуком поставил передо мной на столик.

– На!
– сказал он мне щедрым голосом.
– Владей!

– Спасибо, - язвительно поблагодарил я.
– И это все?

– По старой цене!
– сообщил Сима, завязывая рюкзак.
– Так что, считай, задаром. Остальное потом, если живы будем.

Он выпрямился и ногой задвинул рюкзак под столик. Взял со столика оплеванный ресторанный счет, взял свою бутылку, обтер ее и бросил счет на пол.

– Я бы вернул тебе твои "бабки", Петрович, - продолжал он.
– Прямо сейчас вернул бы - но нельзя, понимаешь? Они сегодня еще нужны будут, жопой чувствую!

– Это ваше самое чувствительное место?
– осведомился я.

– А вот завтра они уже никому будут не нужны, - поучающе продолжал Сима.
– У тебя еще "бабки" остались?

– Не ваше дело!

Я отвернулся к окну. Фигурки солдат на сером поле были все так же до странности неподвижны, и обе "шилки" все так же стояли как вкопанные, задрав к небу все свои черные спички стволов. И лишь возле "града" (если это был "град") происходила некая зловещая, потому что беззвучная, суета... Странно: как я сумел прозевать появление этой техники? И непонятно, откуда она появилась - разве что упала с неба или выросла из-под земли. Ведь было видно, что поникшая серая нива поникла сама по себе, нигде не была истерзана этим тяжелым, грохочущим, рвущим землю железом, предназначенным убивать. Да и сейчас не было слышно никаких звуков, не только снаружи, но и внутри вагона. То есть, вообще никаких, кроме Симиного сопения рядом.