Сон Видящей

Далеко на севере, у края холодного моря, меж старых гор лежит небольшая долина. Она поросла редким лесом: кривыми березками, цепким кедрачом-сланцем, усталыми черными елями – едва ли выше человеческого роста. Здесь царят мох, камень и вода. И лишь порой глаз встречает островки высоких золотых сосен, которые стоят над лесом, как богатыри над войском.

Среди такого бора притаилась ветхая черная избушка – выбрел бы к ней турист, ахнул бы: угнездилась она не на земле, не на розовато-серых валунах, а на белом от времени стволе –

шире самой избушки. Нет в здешних краях деревьев такого размера, такой мощи.

Ползет наверх лестница-приступка, доска с набитыми ступеньками. Блестит на солнце оконце – пыльное, задымленное до невозможности.

Не увидеть этой избушки ничьим глазом – ни человеческим, ни Магусовым, ни колдовским, ни звериным. И долины той нет на картах, и даже спутники не замечают этого места.

Здесь живет Элва Андерсен, старая саамка-нойда, бабушка Арвета Андерсона. Из дымохода вьется легкий пар. Черный от копоти жестяной котел стоит на раскаленных камнях, варево исходит ленивыми пузырями. Элва бродит по избушке, берет с полок горшки, с пришептыванием бросает в котел горсти порошка, коренья, твердыми темными пальцами крошит сушеный лист.

Сладкий приторный и чуть горчащий дым слоями течет по избушке, пока не находит дымоход.

Вот Элва вынула из глубин своей пестрой накидки рыбью кость – белую иглу, подцепила белый завиток дыма, потянула, прошила воздух. Затем потянула следующую дымную нить, и еще, и еще одну, пока перед ней не выткалась картина белого дыма.

Она всматривалась в нее, стирала завитки, меняла узор дыма, пока не развеяла его взмахом.

– Как такое может быть? Нить твоей жизни исчезает и появляется снова, как она может быть и в прошлом, и в будущем? Во что ты вляпался, Арвет?

Неспокойна Дорога Снов, будто движется что-то в самых ее основах, и дрожь пробегает от бездн Тартара до верхних миров, где живут безмятежные духи звезд и планет, которым нет дела до смертных и бессмертных, – но даже их тревожат предчувствия грядущей катастрофы.

Элва сгребла в щепоть косточки, корешки, высушенные соцветия, сбросила в огонь и окунулась в клуб разноцветного дыма, будто диковинную корону воздела на седую голову. Не разобрать, где кончаются волосы и начинается дым, течет он во все стороны света, завивается под пальцами, струится, как летопись на неведомом языке, бесконечной строкой, бегущей из-под пера незримого летописца.

– Ты ли это, Ведун Аким? – хрипло пробормотала Элва – пальцы пробежались по нитям дыма, вытянули одну, почти белую. – Слыхал ли ты о таком прежде?

Дрожат нити, ежесекундно меняя свой рисунок, но Элве не впервой играть на этих зыбких струнах, она слышит их беззвучную мелодию, она умеет читать следы дыма.

– Тот, кто спит, проснется, тот, кто бодрствует, уснет. О чем ты говоришь?

Аким отвечает, лицо Элвы меняется – так тень от облака набегает на воды озера.

Она садится, разом постарев – как будто все года, которые она прожила, вернулись и пронеслись ураганом по долине ее лица, углубляя морщины, выветривая кожу, унося всякий цвет жизни.

– Такова его судьба? – прошептала она. – Арвет, мальчик мой, разве для таких подвигов ты родился? Лучше бы тебе никогда не встречать этой девчонки, лучше бы тебе служить своему далекому богу и жить своей жизнью.

Было

ясное утро, когда в сонный городок Орсдален вошел молодой человек. Из-под распахнутой зимней куртки проглядывал горный свитер с высоким горлом. Он шел без шапки, ветер с ледника толкал его в спину, ерошил светлые волосы, но юноша не обращал внимания. На боку его качалась старинная сумка – кожаная, с окислившимися медно-зелеными застежками. Мода на подобные дорожные принадлежности прошла вместе с девятнадцатым веком, когда эту сумку сшили. Он прошел по тихим улицам города, мимо аккуратных, выкрашенных красной, желтой, синей краской домов с белыми окнами. За белыми оградами палисадников из черной влажной земли пробивались крокусы. Они сияли в сумерках как звезды.

«Фьорд, от моря тепло, – подумал юноша. – Уже цветут».

Он перегнулся через ограду, сорвал цветок, вдохнул легкий, почти неуловимый запах.

Как давно он не слышал ничего, кроме запаха льда!

Ветер нетерпеливо толкнул в спину, юноша повел широкими плечами, двинулся дальше, уронив заиндевевшие лепестки на асфальт.

Автостанция встретила его белыми огнями и закрытым окошком кассы. Юноша сверился с расписанием – ближайший автобус на Берген в восемь утра – и уселся на металлическую скамейку. Лампа мигала над головой, он сидел неподвижно, как камень, смотрел на зубчатую линию гор, которая все больше отделялась от светлеющего неба.

Синей громадой, продавив ложбину в каменных спинах гор, тек в долину язык ледника.

С закрытыми глазами юноша мог пройти по нему. Он знал все трещины и скрытые разломы, чуял изгибы и напряжения льда, потрескивающие в лазурной толще, и этот треск до сих пор звенел в ушах. Километры льда и снега – ослепительные под солнцем и полные темного серебра под луной, были его королевством. Он спускался к корням льда по блистающим внутренним светом туннелям и переходам, бездны, полные тягучей ледяной влаги, распахивались у ног, но он легко перескакивал их. Неуловимые человеческим глазом чаклинги мчались впереди, и он легко различал их своим перерожденным зрением.

Он изменился. Рана, оставленная в сердце черным демоном, затянулась. Зияющую пустоту заняли солнце и лед. Он впитал силу этих мест, он вырос, ледники Йотунхемена стали его домом, потому что он уже почти не вспоминал о прежней жизни. Мама, папа, бабушка Кристин – это было далеко, это было сном о прежней жизни в теплых долинах, этому сну не было места в ледяных чертогах Сморстаббрина.

Он не хотел уходить, не хотел снова меняться, потому что это всегда больно.

Он хотел вечно сидеть на пороге дома ледяного дракона и смотреть, как солнце и луна сменяют друг друга на небе в вековечном танце. Но Смор сказал, и он отправился в путь.

К восьми часам совсем посветлело, появились пассажиры: пришел старик с тростью, высокий, со строгим лицом, в бейсболке, сел и застыл как изваяние, он жил так долго, что тоже научился у гор ждать. Прибежала девчонка – черноволосая, с ярко-желтыми наушниками на полголовы. Она бросила на него быстрый взгляд, юноша ощутил его как любопытное касание, и отвернулась, встала у столба, пританцовывая. Черные волосы, темные глаза – она совсем не была похожа на светловолосую девушку, перевернувшую его жизнь, но по какому-то загадочному сродству образов ее напомнила.