Солнце слепых
Шрифт:
Первые два дня прошли приятно, а на третий Дрейк заметил, что внучка грустна. Он спросил, что с ней, и она вдруг разрыдалась. Он утешил Машу, как мог, вытащил ее в парк, и там на скамеечке, невидяще глядя на осеннюю красоту, она призналась ему, что разуверилась во всем, жизнь ей больше не мила, и ничего она не хочет больше от жизни. И никаких подробностей она не желала говорить.
Весь вечер сидели они в парке, и весь вечер он рассказывал ей о своей жизни: и о той, что он прожил, и о той, что придумал и тоже, в конце концов, прожил. Признаться, он сам о многом никогда не задумывался ранее, но сейчас, когда от его слов зависело
Она была слепоглухонемой от рождения. Для окружающих - почти неодушевленный предмет. Она была лишена всякой радости. Себя саму она постигала в абсолютной темноте чувств, в полной изоляции от всего. К счастью, нашелся человек, который помог ей выйти к людям. Это был врач, а по большому счету - Учитель. С его помощью она постигла мир, она отделила в нем дневных бабочек от летучих мышей, она услышала в нем цвета, она увидела в нем звуки, она испила обжигающие душу слова. Она научилась понимать мир людей, многие из которых разучились его даже ощущать. Окончила школу, институт, защитила диссертацию. И в минуты озарения писала стихи о солнце, ласточках над кручей реки, облаках на горизонте - да так ярко и светло, будто тянулась к ним не из топи бесчувствия, а любовалась ими с горной кручи, на которую дано взлететь только сильному духу!
– Я видел ее, - сказал Дрейк, и внучка поверила ему, так как глаза деда в этот миг светились восторгом.
«А ведь это же самое сделала Фелицата со мной! Я был точно такой же, слепоглухонемой, и остался бы им на всю жизнь, если бы не она!»
Глава 46
Кто выигрывает в споре, тот проигрывает жизнь
Дрейк с Машей сидели на набережной. Маша ковыряла мороженое, потягивала коктейль, дед цедил пиво, бросая в кружку по два-три кристаллика соли. От кристаллика соли, идущего ко дну пивной кружки, точно такой же след, как в океане от корабля. Оба молчали. Нева несла перед ними широкие воды свои. Эти серые и, казалось, глубокие воды наполняли их сердца неким скрытым от них смыслом и вселяли надежду непонятно на что. Они оба чувствовали это и в себе, и друг в друге. И именно этот скрытый смысл и непонятная надежда давали радостно-горькое ощущение бескрайности жизни.
– Федя? Феденька?
– послышалось сбоку.
Дрейк посмотрел налево. За соседним столиком сидела благообразная старушка с седыми буклями, в очках. Довольно милое, хоть и скромное платье было ей к лицу, отметила Маша. Дрейк молчал, он вдруг забыл все слова.
– Федя!
– произнесла дама.
– Не узнаешь?
– Почему же?
– откашлялся Дрейк.
– Узнаю.
Дрейк встал и жестом пригласил Катю за столик.
– Машенька, возьми... тебе мороженое?.. возьми мороженое.
«Не до нас ей, жизни торопливой, И мечта права, что нам лгала.- Все-таки когда-нибудь счастливой Разве ты со мною не была?» - сами собой припомнились строки, которые он читал сам себе целый год после того, как они расстались. Вернее, Кате, которая осталась в нем.
– Разве ты со мною не была?
– невольно произнес он вслух.
– Была, - ответила Катя.
– Как живешь, Федя?
– Ты хочешь сказать: как жил? Как жил, так уж не живу.
– Ты по-прежнему мрачен. А я на пенсии, Федя. Тридцать семь ролей отбабахала. А самую важную,
– Это ты сейчас так говоришь. Нужны были, раз играла.
– В этом числе, конечно, есть своя прелесть, в нем столько еще молодости... Его я похоронила семь лет назад, - видимо, на лице Федора был вопрос, и она ответила.
– Детей, Федя, нет. Внучка?
– обратилась она к молчавшей Маше.
– Ну да. Да-да, Маша?
– Да, Маша. А вы Екатерина Александровна?
Душа - геометрическое место точек, равноудаленных от органов чувств. И если любой из этих органов в любой своей точке вдруг почувствует боль, боль эта тут же отдается в душе.
Катя вопросительно взглянула на Федора. Тот кивнул ей головой: мол, рассказал, что ж тут такого? Он невольно обратил внимание, как часто Катя произносит его имя.
– Я вас себе именно такой и представляла, - сказала Маша.
– Старой?
– Нет, такой. Я помню, конечно, вас по тому вечеру.
– Да, помню, шумно было... Весь вечер орали и били в сковородку. В театре всегда есть такие.
– Где живешь, Катя?
– На Вознесенском, Феденька. Дом старый. Скоро сто пятьдесят лет. Я себя в нем чувствую вполне молодой. Окна в дворик. Три дерева, кошки, голоса до утра. Что примечательно, Федя, совершенно не слышно шума проспекта. Магазин в соседнем доме. Две комнаты. А вы, Маша, работаете? Учитесь? Какая она у тебя, Федя, славная!
– Работаю. В фирме одной. В Пушкине.
– Каждый день ездите?!
– У меня машина.
– Вы совсем не похожи на секретаршу.
– А я и не секретарша. Я исполнительный директор.
– Да?
– удивилась Катя.
– А сколько вам лет?
– Двадцать пять.
– Как бежит время! Как оно бежит, боже мой!
– Как?
– спросил Федор.
Катя ничего не ответила.
– Поехали в парк Победы, - предложила Маша.
– Покатаемся на лодке. Я буду грести. Я люблю грести.
– Лучше бродить парком, нежели душою, - сказала Катя.
В парке они взяли напрокат лодку. Катя уселась на корме. Федор на носу. А Маша с веслами, между ними. Невольно все замолчали, поддавшись очарованию уходящего дня. Федор вспомнил вдруг тот золотой день, когда они всей семьей скользили в лодке куда-то вдаль, туда, где, казалось, нет никакой пристани. Ее там и не оказалось...
Дрейк обратил внимание, что на стволе старого дерева растут побеги. И кажется, что это не побеги растут, а старое дерево убегает от самого себя, от своей старости. «Вот ведь оно нашло выход», - подумал он.
– Жить бы вон в том доме, - нарушила молчание Маша.
– Можно было бы завести собаку и выводить ее на прогулку в этот парк...
– Вы любите собак?
– оживилась Катя.
– А я не могу с ними.
– А чего с ними мочь?
– грубовато спросил Федор.
– Не получается у меня с ними. Они требуют много времени, усиленного к себе внимания.
– Они ничего не требуют, - сказал Федор.
– Их просто надо любить.
– Просто любить - это, наверное, самое сложное, - задумчиво сказала Катя.
– А знаете что, пойдем ко мне домой! Чайком побалуемся. У меня прекрасное варенье из айвы и сухарики с орехами и изюмом. Хрустят! Мой рецепт. У вас никаких планов?
– обратилась она к Маше.