Чтение онлайн

— Вдумайся: Ведана, — отец многозначительно поднял палец. — Как полагаешь, не отсюда ли возникло название нашего города? Нет, ты подумай, по думай!

— Тройчинск — Ведана! — сказал я и восхищенно взглянул на отца. Еще бы, мне и в голову не пришло бы такое, а ведь все просто и понятно: слово «ведана» означало — «тройной город».

Отец рассказывал мне о том, что столица древней Ангуонии состояла из трех городов: в середине одного города был расположен другой, а в нем — третий, поменьше. Внутренний, «священный» город занимали кармелины, в среднем жили телохранители «детей бога», а внешний был населен

бесфамильными и рабами.

Каждый день по улицам внешнего города текли к воротам толпы рабов. В любую погоду — пахучим весенним утром или дождливой осенью — люди без имени, пройдя через ворота, понуро опустив голову, хмурые, молчаливые, шли к берегу моря, на котором высились груды серого камня. Городу требовалось много такого камня, и люди дробили его с помощью тяжелых кувалд и железных клиньев до тех пор, пока солнце не поднималось в зенит. Потом они опять шли к воротам и терялись в шахматном лабиринте улиц, с тем чтобы через час снова выползти к морю серой, одноликой массой и, как утром, под свист плетей, уйти туда, где высились груды серого камня…

Рассказы отца укладывались в моей голове с удивительной легкостью, и мне порой казалось, что я совершенно самостоятельно делал одно открытие за другим, а отец лишь помогал мне вспоминать некогда забытое. Одно было странным. Судя по всему, отец отлично знал, где находятся несметные сокровища. Золото само давалось ему в руки, а он ничего не предпринимал. Мне было решительно непонятно, как можно ходить в потертом сюртуке, имея в руках столько богатств, не носить замшевых перчаток и не ездить в пролетке с кожаным верхом, как разъезжал тройчинский богатей Чуркин.

— Видишь ли, мой мальчик, — снисходительно улыбался отец, — не так-то просто взять эти сокровища. Кстати, ты не пробовал сдвинуть с места каменного идола, что стоит у входа в наше жилище?

Хо, сдвинуть! Этот самый идол из ноздреватого гранита так глубоко сидел в земле, будто из нее вырос. Интересно, если все спрятанные идолы такие же, то откуда служители храма Благоденствия набрали столько золота?

— Откуда? Вот, скажем, тот же Чуркин. Впрочем, оставим в покое золотые мешки господина Чуркина, здесь все ясно… Ты никогда не наблюдал за работой пчелы? Летит она и несет капельку нектара. Одна капелька да другая капелька — и в результате полные соты ароматного меда. Так и ангуоны. А прибирали этот «мед» служители храмов и лепили из него богов, — словом, свято и богато!

Вполне резонно заключив, что наш каменный идол — точная копия своих золотых собратьев, я тщательно срисовал его в свою тетрадь, поместив его в центре плана Веданы. Отец был в восхищении и заявил, что я наделен редкой способностью к прозорливой догадке, так необходимой в археологических изысканиях. Умел восхищаться мой добрый отец… Теперь-то мне совершенно ясно, что мои способности были более чем скромными: археологом я так и не стал.

Рисовать же я любил по-настоящему. Наверное, это было унаследовано мной от покойной матери, талантливой художницы. У меня до сих пор сохранились некоторые из ее акварелей. Знатоки утверждают, что в этих акварелях чувствуется левитановская сила. Быть может, мне довелось бы увидеть картины своей матери в Третьяковской галерее, если бы не шальная пуля интервента.

Отец, со своей стороны, не скупился на сюжеты для моих

рисунков, и я, сам того не сознавая, довольно удачно иллюстрировал его устные повести. Жаль, что в свое время я не догадался записать их; наверное, получилась бы очень интересная книжка. Во всяком случае, перелистывая тетрадь со своими рисунками, я и сейчас отчетливо вижу все то, о чем рассказывал он. Вот древний храм Благоденствия с обомшелыми стенами, каменоломни Керуна, а на другой странице — вождь восставших стрелков из лука в небрежно накинутой мантии, трофейной мантии верховного кармелина… Больше всего мне нравился этот рисунок, портрет моего отца. Я нарисовал его во весь рост. Одежда царей очень шла этому большому сильному человеку, ниспадала к ногам живописными волнами. Отец пришел в неописуемый восторг.

— О юноша! — вскричал он и, отстранив тетрадь на вытянутой руке, долго рассматривал свое изображение, цокая языком и одобрительно покачивая головой.

Сходство было в самом деле поразительное, хотя, по всей вероятности, и случайное. Даже сейчас, много лет спустя, я вижу своего отца именно таким, каким изобразил его в тревожное время моего детства. Высокий лоб, откинутые назад волосы, глубокая складка между темными круто изогнутыми бровями. Одна бровь чуть приподнята, в левом уголке рта притаилась скупая улыбка. Теперь я понимаю, чему улыбался мой старый добрый отец. Старый… Да, ему было бы сейчас девяносто два года.

Я решил во что бы то ни стало найти золотых идолов или, на худой конец, дюжину золотых рыбок.

Эти рыбки не умели говорить и приносить бедным людям счастье. Они не гуляли в синем море. Они украшали воротники «детей бога» и олицетворяли власть, ограниченную лишь властью верховного кармелина.

Именно такую страшную рыбку-брошь носил служитель храма Благоденствия Сагал, о котором однажды рассказал мне отец. Керу Сагал — так называл себя этот сутулый, с обвисшими щеками монах. Он принадлежал к первой тысяче кармелинов и имел право на двойное имя. «Собака Сагал», — называли его простые ангуоны. Называли не зря.

Как-то раз он посетил каменоломни и потерял там свою золотую рыбку. Ее нашел раб с коротким именем Юнг.

— Ты умрешь потому, что коснулся священного знака, — вместо благодарности сказал Сагал.

И тогда случилось невероятное: безмолвный раб опустил тяжелую кувалду к ногам и, гордо выпрямившись, посмотрел прямо в глаза тому, кто был в Ангуонии третьим после Керуна.

— О господин, не следует казнить человека за сокровища: они создаются людьми, — сказал Юнг и протянул изумленному Сагалу дюжину золотых рыбок, точно таких, как та, которая снова покоилась на груди монаха, приколотая к воротнику.

Раб с коротким именем Юнг был искусным кузнецом, способным выковать золотые кружева. Его не стали казнить, а опустили в глубокую яму, где он должен был сидеть всю свою жизнь. В то время еще не знали тюрем, вместо них использовали ямы для тех, кто осмеливался говорить правду.

Не знаю, существовал ли на самом деле мужественный Юнг, но его поступок так сильно подействовал на мое воображение, что я целый день ковал из свинца «золотых» рыбок. И с тех пор стоило отцу в чем-либо упрекнуть меня, как я немедленно отвечал: