Сократ
Шрифт:
– Спрашивал меня вчера Анаксагор, когда ты придешь к Илиссу. Что ему передать?
Молчание.
Симон взял лепешку, откусил, затем отломил кусок, вложил Сократу в рот. Сократ стал жевать. Отдавал он себе отчет, что ест? Или нет? Но Симон рад уже и такому успеху. В тот день хорошо ему было шить сандалии.
Сократ бродит по двору между скульптурами и мраморными кубами. Молоток отца. Упал, зарос лавандой. Сократ поднял его, подержал в руке - и машинально побрел в дом. Лег, не умывшись, как был; спит - не
Утром вместо матери явился Симон, принес лепешку и молоко. Стал кормить Сократа, как вчера: я глоток и ты глоток... И все говорил, говорил, не желая замечать, слушает его Сократ или нет.
– Коринна не хотела за Эгерсида, плакала, убежала к бабушке в деревню. Отец силком приволок ее обратно... Все повторяла: "Люблю Сократа..." Пей молоко, еще, еще! Забудь ее. Мама посылает тебе чистый хитон, а я сшил тебе сандалии. Впору ли? Ну-ка, примерь!
Впервые Сократ заговорил:
– Освобождаешься от всех потребностей - человеку ведь так мало нужно, даже сандалий не надо... Но ты добрый, Симон, я возьму их...
– А к Периклу пойдешь? Ты говорил - когда вернешься...
– Нет. Не буду я скульптором.
Симон даже испугался:
– Как? Что?! Не будешь?.. Почему?!
Сократ уставился на молоток, лежавший на скамье:
– Может ли радовать меня работа - без отца? Камни во дворе напоминают мне, что его уже нет...
– Что же ты будешь делать?
– Не знаю.
Долгая тишина.
Симон растерянно переминается с ноги на ногу.
– А ты не хочешь поговорить с друзьями? Каждый день справляются о тебе...
Сократ не ответил. Симон ушел, а он почти целый день просидел на постели. Ужином его опять накормил Симон. Потом сказал:
– Пойдем. Покажу тебе кое-что.
Вывел Сократа во двор. На ограде, словно голуби на карнизе, сидели рядышком все его друзья. Никто не заговаривал, все только смотрели на него. Сократ отвернулся - глаза его блестели.
Симон тихонько спросил:
– Ты плачешь?
Поколебавшись, Сократ огрызнулся:
– Не говори глупостей, сапожное шило!
Ушел в дом.
Назавтра он и Симон долго стояли над общей могилой Софрониска и Фенареты. Молчали.
– Поставил бы над ними что-нибудь из мрамора...
– тихо молвил Симон.
– Меня ужасает жестокость судьбы, - отозвался Сократ.
– Почему так случилось? Отец был добр и справедлив. Всю жизнь трудился. Еще теперь звучат у меня в ушах удары его молотка. А мама?!. Самая ласковая на свете, мать тысяч детей, дарительница жизни - и вот сама скошена в расцвете лет... За что? Какое зло совершила?
На могиле цвели нарциссы. Свежие...
– Кто их поливает?
– Откуда мне знать? Сюда ходит столько женщин, которым она помогала, это они ухаживают за цветами, и миски с едой приносят ей...
О матери осталась память как о дарительнице многих
Вернувшись с кладбища, Сократ лег, измученный скорбью.
Знаю, что сделаю. Заколочу окна. Прибью запоры на дверь. Заживо похороню себя!
– Не делай этого!
Сократ замер. Испугался. Оглядел комнату. Кто это сказал? Кто сказал ему: "Не делай этого"? Ведь он явственно слышал! Строптивость его взбунтовалась.
– А вот же сделаю!
– яростно крикнул он.
– Не выйду отсюда! Запрусь! Погибну тут!
– Не делай этого!
– уже повелительно прозвучал тот же голос.
Сократ съежился на ложе и до утра не сомкнул глаз.
Друзья стояли у дома Сократа, ожидая, когда он их позовет.
– После того, что с ним случилось, нельзя врываться к нему, как прежде, с шумом и скаканьем через ограду, - сказал Критон.
И его послушали.
От Симона они знали, что Сократ опустился, призраком бродит по дому и двору. Поэтому они не ждали, что расслышат его шаги, - ждали его голоса.
Он появился внезапно. Лицо, обычно озаренное внутренним светом, теперь - серое, давно не бритое, горестные складки, щеки бледные, и взгляд уже не такой мягкий, не такой проницательный, как бывало.
– Входите, - тихо сказал он и молча обнял каждого.
Расселись на мраморных кубах, как два года назад. Здесь мало что изменилось - не хватало лишь нескольких кусков мрамора да рук, что обрабатывали их. И нет больше искр, зажигавших одушевление в доме, хотя тот, кто, бывало, рассыпал эти искры, сидит перед ними - не твердый духом, как прежде, а вялый, сгорбленный; жует травинку, сорванную меж камней.
Друзья заговорили о новостях. Сократ сидел, уставившись в мраморную плиту. Он слышал, что говорят, но как-то смутно. Будто сквозь тучу, которая окутала все вокруг него и не хочет рассеяться. Туча укоров, туча саранчи, пожирающей все, что стремится в нем к жизни...
Зачем я убегал от отца, когда должен был помогать ему в работе? Зачем именно в последнее время заставлял родителей опасаться, что вырасту ненадежным, разбросанным человеком?
Критон коснулся его плеча:
– Ты слушаешь нас, Сократ?
Он молча кивнул, но туча, поглощающая все светлое в нем, не рассеялась. Какой страх вселил я в их души, - страх, что из меня ничего не выйдет, что стану обузой для них, бездельник, неудачный сын - раскрыл было крылья к полету, да и остался прикован к земле...
– Удар, постигший тебя, страшен, мы переживаем его вместе с тобой, говорил Критон.
– Мы чувствуем твое горе, Сократ, - подхватил Пистий.
– Да, все мы, - закончил Киреб.
– Ты не слушаешь нас!
– уже резче сказал Критон.