Сократ
Шрифт:
– Известно ли вам, дорогие, что такое совесть? Кажется, слово это придумал и явил мой любимый Эврипид. С каждым днем я все больше и больше ценю это понятие и призываю тех, кого Ликон обозначил сейчас словечком "мы", самим заглянуть в свою совесть. Если же они еще и сегодня не знают, что добродетельно и полезно нашей общине, хотя я уже полвека растолковываю это на улицах Афин, то я готов повторить еще раз. Знаю, среди вождей народа, демагогов, - Сократ вперил свои выпуклые глаза в Ликона, - есть замечательные ораторы, и они стремятся снискать любовь
Возгласов одобрения становится больше, чем выкриков несогласия. Сократ распалился. Перестал следить за собой, заговорил громче:
– Демагог призван быть мечом и копьем народа, завоевывать для него достойный образ жизни. Для того, кто хочет пользы обществу, превыше всего должна быть именно польза общества, а не его собственная!
Буря одобрения захватывает даже кое-кого из противников Сократа.
Мелет, стараясь утихомирить эту бурю, поднял руки, закричал:
– Тише! Тише! Будет говорить демагог Ликон!
Ликон выждал, когда уляжется шум, и среди напряженной тишины заговорил с подчеркнутой значительностью:
– Утверждая это, ты, стало быть, убежден, что нынешние правители больше пекутся о собственной выгоде, чем о благополучии Афин, и что таким правителем прежде всего является глава демократов Анит...
Ликон сделал умышленную паузу, и в тишине прозвучал язвительный вопрос Сократа:
– Ты, Ликон, подозреваешь нашего народолюбивого Анита в таких некрасивых делах?
Друзья Сократа расхохотались. Лицо Ликона сделалось серым, как пепел.
– Это ты его подозреваешь!
– выкрикнул он.
– Но, милый Ликон, я ведь не называл ни Анитова, ни твоего имени!
Смех приверженцев Сократа грянул с новой силой: им известно, что Ликона можно нанять на любую работу, даже на такую, которая была бы направлена прямо против афинской демократии.
Сократ перешел в наступление:
– Или у тебя нет глав, Ликон, чтобы видеть, все ли у нас в порядке? Заклинаю тебя богиней справедливости, к которой мы так часто взываем, скажи, заметно ли у нас хоть какое-то улучшение или все катится под гору?
Множество голосов из толпы:
– Под гору! Под гору!
Голоса эти - в пользу Сократа, не Ликона. Казалось бы, последний совсем загнан в угол и бой склоняется к победе Сократа.
Ликон бледен от напряжения, лицо его осунулось, но он поднимает руки, повышает голос:
– Слышишь, Сократ? Слышишь, как твои собеседования пробуждают в людях мятежный дух и вносят разброд?! Понимаешь, мой дорогой, не пугайся, я говорю только правду, но я желаю тебе добра, ибо ведь правда не вредна, правда помогает всем, так вот, ты, Сократ, не добродетели учишь - ты развращаешь нашу молодежь!
Даже Анит, Мелет и Спекион онемели, изумленные ловкостью Ликона, и их восхищение софистикой, которая умеет злом подавлять добро, стало куда больше, чем было, когда они сюда
Аполлодор тихо сказал Критону:
– Мне страшно за Сократа...
– Мне страшно за Афины, - громко возразил Сократ, расслышав эти слова.
6
Анит-младший вместе с поэтом Мелетом вошел в дом любви.
При виде статуэтки Эрота Анит усмехнулся:
– Привет тебе, возлюбленный царской дочери Психеи! Поклоняюсь тебе, хотя безбожник Сократ разжаловал тебя из богов в демоны... Эй, Демонасса! обратился он к владелице Афродитина рая.
– Мы хотим принести ему жертву!
Демонасса подала гостям цветы олеандра для жертвоприношения.
– Я же в честь вашего посещения, дорогие гости, почту, как всегда, Афродиту.
Демонасса подошла к богине и у каменных ног ее зажгла зернышки аравийской смолы.
Усадив затем гостей, она хлопнула в ладоши. Отдернулись тяжелые завесы, и вышли девушки - известное всем украшение этого дома.
– Семь звезд первой величины ночного неба Афин, - хвастливо сказала Демонасса.
– Семь звезд кружат вокруг твоего лица, подобные лишь малым огонькам, о Демонасса, чья красота затмевает все звезды, прекрасная, прекрасная, но недоступная!
– галантно сымпровизировал Мелет.
Из-под полуопущенных век Анит наблюдал за Демонассой - и вдруг в облике этой красивой зрелой женщины явилась ему волшебница Кирка, некогда принимавшая на своем острове Одиссея, царя Итаки.
Кирка. Кирка, дочь бога солнца Гелиоса. Недавно Анит слышал ее имя. Когда? От кого? Ах да! От Сократа - от человека, ради которого я притащил сюда сегодня этого стихосплетающего мула...
Мелет с недовольным видом отослал прочь первую из девушек, приблизившуюся было к нему:
– Нет. Эта меня не возбуждает. Другую!
Он оставил себе Неэру, дочь пустыни, жгучую, как черный жар. Похотливая дрожь охватила его. Крикнул:
– Вот эта будет моя, ладно?
Этого прихлебателя, который уже годы паразитировал в доме кожевенника, Анит презирал, не отдавая себе отчета, что сам-то он паразитирует на собственном отце. Зато в товарищи по распутству он не мог найти никого лучше Мелета.
– Нет. Она будет моя, - отрезал теперь Анит.
Он вспомнил о Сократе, и это внушило ему некую идею. Он вышел в задние помещения дома, где трудились рабы-евнухи, и вернулся довольно скоро, закутавшись в длинный плащ.
– Я немножко озяб, - объяснил он.
Мелет все еще рассматривал девушек - вдобавок он желал убедиться, здоровы ли они, - и наконец выбрал Харину, желто-золотую львицу с пышными прелестями.
Анит начал свою игру, смысла которой никто не мог угадать; он принял недовольный вид.
– Ты сегодня не выспался, дорогой?
– озабоченно спросил Мелет, опасаясь, как бы не ускользнули от него наслаждения Афродитина рая.
– Или не в настроении?
– Напротив, клянусь Зевсом! У меня нынче самое прекрасное настроение, какое ты только можешь представить.