Чтение онлайн

В это время она подробно писала родным о своем семейном счастье, в котором смешались и «пудра», и ее будущее, и, конечно, настоящее, в котором нашлось место и «довольной тетеньке», и славному брату Сереже, и Лёвочке, который так сильно любил ее, что ей от этого становилось «страшно и совестно». Прочитав подобное в ее письмах, Толстой просил свояченицу вернуть ему эти письма — настолько они нравились ему. А иногда он мог даже заплакать из-за какой-нибудь ее обиды, словно ребенок.

На второй неделе медового месяца случились два «столкновения» между супругами с «тяжелыми» минутами. Соня искала в «медовом счастье» грустную горечь. Права была ее младшая сестра Таня, отмечавшая, что Соня, не умевшая наслаждаться счастьем, любила создавать и лелеять свой «печальный мир». Лев

Николаевич формировал свой мир — недоверчивый и деловой. Чувствуя себя несчастной, Соня завела дневник, чтобы «выплакаться в него». Ей казалось, что муж ее не любит, а потому все чаще она вспоминала свой дом, родителей и сестер. Притом что они, Соня и Лев, по — прежнему любили друг друга так, что «дух захватывало».

В самый разгар медового месяца Соню уже терзали сомнения в подлинности Лёвочкиных чувств. Ведь она у него была уже не первой, с которой он целовался. И поэтому, когда он ее целовал, она мучилась мыслями о том, что он делал это не только с ней, но и со многими другими женщинами. Особенно невыносимым было для нее воспоминание о его увлечении яснополянской крестьянкой Аксиньей Базыкиной. Соню настораживала его чрезмерная тяга к «физической стороне любви». Из-за этого ей были неприятны его поцелуи. Ее чувственность еще дремала, не была разбужена им.

Муж же был в восторге от супружества. Каждый раз, словно заново влюбляясь и восторгаясь ею, всякой: и сидящей возле него с закинутой назад головой, и торопящейся в своем желтом платье куда-то по домашним делам… Он любил в ней всё, включая непонятные ему мимику и ужимки, казавшиеся тогда такими очаровательными и милыми. Например, он обожал, когда она забавно выставляла нижнюю челюсть и потом показывала ему язык. От этого Сонино лицо одновременно становилось по — детски напуганным и страстно — привлекательным. Он обожал ее наивные вопросы, с которыми она к нему обращалась: «Отчего трубы в камине проведены прямо, почему лошади живут так долго?» Любовь гораздо больше преобразовывала мужа, нежели жену.

Все-таки Соня мечтала о том, чтобы Толстой относился к ней иначе, например, так же возвышенно, как он воспринимал свою родственницу фрейлину AlexandrineТолстую, до которой, как он выражался, ни одна из знакомых ему женщин «не доходила до колена». Однажды Соня разыскала в столе ее письма к мужу и поняла, что эту женщину из его жизни не вычеркнешь, как, например, Валерию Арсеньеву, к которой Лёвочка испытывал скорее воображаемые, надуманные чувства. Именно фрейлина Alexandrineочень сильно взволновала Соню, причем настолько, что ей даже захотелось написать сопернице втайне от мужа. Но она не рискнула этого сделать, спасовала. Добавить по — французски всего-то несколько строк в письме Толстого Alexandrineвсе-таки пришлось: муж настоял на этом, быстро поняв, что жена все правильно «чует», что «до него касается».

Соня упорно «расчищала» для себя место подле мужа. Ей не хотелось даже на миг остаться без него, довольствуясь, например, сидением дома с шитьем или игрой на фортепиано. Но, слушая бой английских фамильных часов, она сознавала, что не равна ему. Казалось бы, она, полуаристократка, могла бы удовлетвориться тем, что превратилась в аристократку, к чему так стремилась. Так да не так. В одном из писем к своему любимому брату Александру Соня грустно заметила: «Пришла мне глупость в голову. Помнишь, мы говорили: «nous autres aristocrates» («наш брат аристократ». — Н.#.). Вот оно к чему клонилось. Так-то, Саша». Оказалось, что быть всего лишь графиней для Сони недостаточно. Это только одна из ее целей.

Теперь Соню обуревали иные страсти. Она была убеждена, что Лёвочка самими небесами был предназначен только ей, и ни в коей мере не сестре Лизе, не фрейлине Alexandrine,а тем более не учителям и ученикам яснополянской школы. Ведь когда-то «дядя Лявон», прочитав ее повесть об «отвратительном Дублицком», в котором тотчас же узнал себя, был отрезвлен Сониным чутьем и талантом. Удачно разыгранную тогда интригу Соня

взяла на вооружение и решила пользоваться ею в своих целях.

С каждым днем она все более обживалась в яснополянском пространстве и на все имела свой взгляд. Так, она решила, что мужнина школа, просуществовавшая уже около трех лет, обошлась ему слишком дорого — в три тысячи рублей! Благотворительность мужа показалась ей слишком избыточной, наносившей ущерб ее «семейным интересам». Поэтому, гуляя по Ясной Поляне с Лёвочкой и делясь с ним своими планами о том, как жить им вдвоем, она непременно заводила разговор о школе, предлагала распустить студентов — учителей, которых, как она выражалась, «начинала ненавидеть», как и сами школьные занятия мужа. Толстой, слушая все это, вспоминал совсем иное: как его жена искусно кокетничала с одним из бабуринских учителей Эрленвейном, болтала с ним с большим удовольствием. В этот миг Соня не казалась ему «боязливой», что так трогало и привлекало его в ней, а, напротив — слишком вызывающей. И он, глядя на нее тогда, «чуть не раскаивался» в том, что женился на ней.

Кокетство с учителем было использовано хитрой и ловкой Соней для того, чтобы полностью овладеть мужем, разлучить его с народом, оставив последнему только одни воспоминания о своем прежнем учителе — «грахе», о том, который когда-то был и которого уже для него больше не будет. Теперь Соня увязывалась всюду за мужем, который уже не знал, «где кончается она и он, и начинается он и она». Ихдуши настраивались в это время на единый ритм.

Итак, их медовый месяц протекал между «слезами, пошлыми объяснениями», которые «замазывались» жаркими поцелуями. Семейное счастье поглощало обоих. Они словно примеривались в это время друг к другу, были захвачены друг другом, но, как выражался Толстой, цитируя любимого Пушкина, «строк печальных не смывали». Соня часто читала из-за его плеча, а он чувствовал себя в этот момент несказанно счастливым и приглашал Афанасия Фета заехать в Ясную Поляну, чтобы заново познакомиться с ним, уже «две недели женатым и счастливым, и новым, совсем новым человеком». Ведь он даже любимых студентов распустил ради жены.

Ревность к прошлому побуждала ее уходить в себя, брать в руки дневник. В это время ей снились страшные сны, и она постоянно думала о том, что скоро умрет. Ее отец, прознав об этом, успокаивал бедную дочь, говоря, что «муж ее страстно любит», что ее жизнь была бы гораздо труднее, если бы она не попала к такому чудесному человеку, который будет всегда для нее верной опорой. Соня была готова «задушить» Толстого своей любовью, но вместо этого создавала свой печальный мир, а он свой — «недоверчивый и деловой».

Финалом медовой феерии стал счастливый возглас мужа: «Кажется, ты беременна?!» Похоже было на правду Потому что Соня во время переписывания то «Поликушки», то «Казаков» уже в который раз нечаянно засыпала на том самом счастливом кожаном диване, на котором родился ее Лёвочка. Она теперь словно примерялась к этому старинному фамильному дивану с расчетом на свои предстоящие роды. Радостное событие словно вывело ее из сна, и она по — новому взглянула на яснополянский быт. Соню раздражало теперь, что совсем рядом с домом, в другом флигеле разместилась школа для крестьянских детей, невольно напоминая, что муж не всецело принадлежит ей, а еще учителям и ученикам. Когда она была недовольна, то снова принималась за дневник. Лёвочка в таких случаях говорил: «Когда не в духе — дневник». В ее дневнике появилась такая запись: «Он мне гадок с своим народом. Я чувствую, что или я, то есть я, пока представительница семьи, или народ с горячей любовью к нему Лёвы. Это эгоизм. Пускай. Я для него живу, им живу, хочу того же, а то мне тесно и душно здесь, и я сегодня убежала потому, что мне все и всё стало гадко. И тетенька, и студенты, и Наталья Петровна (Охотницкая, компаньонка Т. А. Ергольской. — Н.Н.), и стены, и жизнь, и я чуть не хохотала от радости, когда убежала одна тихонько из дому… Страшно с ним жить, вдруг народ полюбит опять, а я пропала». В этих словах заключена квинтэссенция Сониного властного поведения.