Софья Алексеевна
Шрифт:
— Обломает, новые посадят. На то и садовники есть. А ты лучше скажи, понравилось ли тебе последнее действо? Мне так не больно.
— Чего ж так, Софьюшка? Разве что о языке нашем думать бы надо. Немецкий не каждый поймет, а русский так перекорежат, до смысла не дойдешь. Иной раз такой смех возьмет. Ты «Пещные действа»-то [90] помнишь, аль мала была — позабыла?
— Как не помнить. Еще как огонь загорался округ да гром небесный гремел. Веришь ли, царевна-сестрица, за каждым разом чуда Господня ждала. А уж когда отроки с хором петь начинали Херувимскую, так и вовсе в раю бывала.
90
«Пещное
— Да нет, я о халдеях. Вот веселье было, так веселье! Речистые, голосистые, сноровистые. И одежа на них скоморошья — яркая, алым цветом переливается. Хорошо! А иной раз их и к государыне-матушке приводили. Любила покойница им посмеяться. Бывалоча, рученьками всплеснет, в ладоши захлопает, а у самой слезки из глаз от смеху-то.
— Матушка смеялася? Кабы не ты, царевна-сестрица, говорила, нипочем бы не поверила!
— Думаешь, человека от смеху отучить трудно, Софьюшка. Утешить трудно, а огорчить да обидеть, чтоб об улыбке забыл, ничего не стоит. Была бы воля…
— У нас в теремах иной воли, как посмотрю, и не бывает. А ты все пишешь, царевна-сестрица? Никак вирши складываешь?
— Да так, от безделья больше. Помнишь, отец Симеон фацецию нам о шуте пересказывал, как лекарь его голову лечил. Что-то он теперь царевичу Федору Алексеевичу растолковывает?
— Давно не видела его, Марфушка?
— Что дни-то считать.
— Так обидно ведь!
— Может, и обидно, да что поделаешь. Иной раз так сердечушко прихватит, хоть волком вой. Царица молодая тут надысь шутить принялась. Мол, от учения старость скорее наступает. Сама румяная, пышная, кровь с молоком.
— А государь-батюшка только посмеивается. Как на икону, на отродье нарышкинское глядит, наглядеться не может!
— Государя-батюшку-то ты оставь, Софьюшка. Негоже родителя и государя осуждать. Лучше давай тебе вирши почитаю. Хочешь?
Голова у шута гораздо болела, Волосами ж вся сильно поседела. Так он за несколько дней лекаря приговорил, Чтоб тот ево голову лечил С таким уговором: так здраву голову учинить, Как от рождения своего должна она была быть. Лекарь лечить голову обязался, А вот о седых волосах не догадался. И, вылеча боль, говорит: извольте себя здравым признать, Мне ж надлежащую за то плату дать. Шут отвечал: нельзя, о сем договор заключил, Головы моей лечением не кончил. Я просил так себя лечить, Как я от рождения своего мог быть: Смотри-ка, в то время были волосы иные, А сейчас видишь на голове седые!— Марфушка, сестрица, давай сами действа сочинять. Поди, лучше немецких будут!
— С отцом Симеоном бы посоветоваться…
— Неужто способу не найдем? Изловчимся, верь слову, изловчимся, царевна-сестрица. А ты слыхала, на Печатном дворе новости-то какие? Епифания Славинецкого главным в переводе Библии с языка греческого на славянский сделали.
— В переводах-то Епифаний не больно удачлив. Отец Симеон говаривал, что он в философии и богословии
— Никак, он Никона упросил проповеди в церквях разрешить?
— Он и есть. Оратор искуснейший. Я его у царевны-тетушки Татьяны Михайловны, бывало, встречала — от Никона к ней приходил.
— Может, ему вирши свои покажешь?
— На что он мне, царевна-сестрица. Споры ученые вести мне не в пору. Да и в греческом не больно я сильна. Недоучил отец Симеон — времени не хватило. Читать читаю, а рассуждать не смогу. Вот кабы отец Симеон…
— Придумаем, царевна-сестрица, всенепременно придумаем, не сохнуть же в теремах с тоски.
— А о Салтанове новость слыхала ли, Софьюшка?
— Это о котором?
— Персианине, что с армянами к государю-батюшке прибыл. Еще в Преображенское летним временем представляться ездил.
— Как не помнить. У меня в палате обои, им расписанные, натянули: залюбуешься.
— Православие принял, теперь Иваном Богдановичем прозываться стал. Да государь-батюшка приказал его дворянином по Московскому списку числить. Известно, и оклад иной, да такой большой, что наши мастера только руками развели.
— Больше Симона Ушакова? [91]
— Какой там Ушаков! Послушай только — двести рублев годовых да к ним пятьдесят кормовых. За ним по списку живописцев Иван Безмин [92] идет.
— Преотличнейший мастер.
— Никто и не спорит, только Безмину всего на год дается тридцать два рубли с небольшим. А теперича Иван Богданович батюшку-государя с живства писать будет. На него тоже владыка Иоаким серчает.
91
Симон Ушаков(1626–1686) — русский живописец и гравер.
92
Иван Безмин(?—1696) — живописец. С 1680-х г. возглавлял живописную мастерскую оружейной палаты Кремля.
— За персону государеву?
— Что ты, что ты, как можно! За картины из Священного Писания, которые заместо икон малюет, а бояре да стольники у себя в палатах заместо икон вешают — вот за что.
— Коли так судить, так и нам в палатах одними столами и лавками обходиться надо. Ни тебе кресел, ни стульев, шкап и тот, поди, под запретом окажется. Да кто ж бы его слушать стал! У каждого времени свои песни — не нами так устроено.
20 декабря (1674), на день памяти Игнатия Богоносца священномученика и преподобного Игнатия, архимандрита Печерского, в Дальних пещерах, царь Алексей Михайлович пригласил к себе патриарха Иоакима и в присутствии четырех ближних бояр испросил у него прощения для своего духовника Андрея Савинова.
21 декабря (1674), на день памяти преставления святителя Петра Московского и Всея России чудотворца, царь Алексей Михайлович присутствовал за столом патриарха Иоакима вместе со своим духовником, который занимал место выше архимандритов, но ниже епископов.
— Покривил я, многогрешный, душою, великий государь. При всем честном народе покривил и прощения себе не вижу. Не хотел тебе, государь, праздника патриаршьего портить — на сделку с собой пошел, чисто торгаш бесчестный.