Соборяне
Шрифт:
– Ну, хоть пиво небось есть?
– Пиво, конечно, есть.
– Я знаю, что у акцизных пиво всегда есть. И мед есть?
– Да, есть и мед.
– Ну вот и прекрасно: есть, господа, у нас пиво и мед, и я вам состряпаю из этого такое лампоп, что… – Термосесов поцеловал свои пальцы и договорил: – язык свой, и тот, допивая, проглотите.
– Что это за ланпоп? – спросил Ахилла.
– Не ланпоп, а лампоп – напиток такой из пива и меду делается. Идем! – и он потянул Ахиллу за рукав.
– Постой, – оборонялся дьякон. –
– А я тебе говорю, это не пивомедие будет, а лампоп. Идем!
– Нет, постой! – опять оборонялся Ахилла. – Я знаю это пивомедие… Оно, брат, опрокидонтом с ног валит… я его ни за что не стану пить.
– Я тебе говорю – будет лампоп, а не пивомедие!
– А лучше бы его нынче не надо, – отвечал дьякон, – а то назавтра чердак трещать будет.
Препотенский был тоже того мнения, но как ни Ахилла, ни Препотенский не обладали достаточною твердостью характера, чтобы настоять на своем, то настоял на своем Термосесов и забрал их в дом Бизюкиной. По мысли вожака, «питра» должна была состояться в садовой беседке, куда немедленно же и явилась наскоро закуска и множество бутылок пива и меду, из которых Термосесов в ту же минуту стал готовить лампоп.
Варнава Препотенский поместился возле Термосесова. Учитель хотел нимало не медля объясниться с Термосесовым, зачем он юлил около Туганова и помогал угнетать его, Варнаву?
Но, к удивлению Препотенского, Термосесов потерял всякую охоту болтать с ним и, вместо того чтоб ответить ему что-нибудь ласково, оторвал весьма нетерпеливо:
– Мне все равны: и мещане, и дворяне, и люди черных сотен. Отстаньте вы теперь от меня с политикой, я пить хочу!
– Однако же вы должны согласиться, что люди семинария воспитанского лучше, – пролепетал, путая слова, Варнава.
– Ну вот, – перебил Термосесов, – то была «любимая мозоль», а теперь «семинария воспитанского»! Вот Цицерон!
– Он это часто, когда разгорячится, хочет сказать одно слово, а скажет совсем другое, – вступился за Препотенского Ахилла и при этом пояснил, что учитель за эту свою способность даже чуть не потерял хорошее знакомство, потому что хотел один раз сказать даме: «Матрена Ивановна, дайте мне лимончика», да вдруг выговорил: «Лимона Ивановна, дайте мне матренчика!» А та это в обиду приняла.
Термосесов так и закатился веселым смехом, но вдруг схватил Варнаву за руку и, нагнув к себе его голову, прошептал:
– Поди сейчас запиши мне для памяти тот разговор, который мы слышали от попов и дворян. Понимаешь, насчет того, что и время пришло, и что Александр Первый не мог, и что в остзейском крае и сейчас не удается… Одним словом все, все…
– Зачем же распространяться? – удивился учитель.
– Ну, уж это не твое дело. Ты иди скорей напиши, и там увидишь на что?.. Мы это подпишем и пошлем в надлежащее место…
– Что вы! что вы
– Да ведь ты же их ненавидишь!
– Ну так что ж такое?
– Ну и режь их, если ненавидишь!
– Да; извольте, я резать извольте, но… я не подлец, чтобы доносы…
– Ну так пошел вон, – перебил его, толкнув к двери Термосесов.
– Ага, «вон»! Значит я вас разгадал; вы заодно с Ахилкой.
– Пошел вон!
– Да-с, да-с. Вы меня позвали на лампоп, а вместе того…
– Да… ну так вот тебе и лампоп! – ответил Термосесов и, щелкнув Препотенского по затылку, выпихнул его за двери и задвинул щеколду.
Смотревший на всю эту сцену Ахилла смутился и, привстав с места, взял свою шляпу.
– Чего это ты? куда? – спросил его, снова садясь за стол, Термосесов.
– Нет; извините… Я домой.
– Допивай же свое лампоп.
– Нет: исчезни оно совсем, не хочу. Прощайте; мое почтение. – И он протянул Термосесову руку, но тот, не подавая своей руки, вырвал у него шляпу и, бросив ее под свой стул, закричал: – Сядь!
– Нет, не хочу, – отвечал дьякон.
– Сядь! тебе говорят! – громче крикнул Термосесов и так подернул Ахиллу, что тот плюхнул на табуретку.
– Хочешь ты быть попом?
– Нет, не хочу, – отвечал дьякон.
– Отчего же не хочешь?
– А потому, что я к этому не сроден и недостоин.
– Но ведь тебя протопоп обижает?
– Нет, не обижает.
– Да ведь он у тебя, говорят, раз палку отнял?
– Ну так что ж что отнял?
– И глупцом тебя называл.
– Не знаю, может быть и называл.
– Донесем на него, что он нынче говорил.
– Что-о-о?
– А вот что!
И Термосесов нагнулся и, взяв из-под стула шляпу Ахиллы, бросил ее к порогу.
– Ну так ты, я вижу, петербургский мерзавец, – молвил дьякон, нагибаясь за своею шляпою, но в это же самое время неожиданно получил оглушительный удар по затылку и очутился носом на садовой дорожке, на которой в ту же минуту явилась и его шляпа, а немного подальше сидел на коленях Препотенский. Дьякон даже не сразу понял, как все это случилось, но, увидав в дверях Термосесова, погрозившего ему садовою лопатой, понял, отчего удар был широк и тяжек, и протянул:
– Вот так лампоп! Спасибо, что поучил.
И с этим он обратился к Варнаве и сказал:
– Что же? пойдем, брат, теперь по домам!
– Я не могу, – отвечал Варнава.
– Отчего?
– Да у меня, я думаю, на всем теле синевы, и болова голит.
– Ну, «болова голит», пройдет голова. Пойдем домой: я тебя провожу, – и дьякон сострадательно поднял Варнаву на ноги и повел его к выходу из сада. На дворе уже рассветало.
Отворяя садовую калитку, Ахилла и Препотенский неожиданно встретились лицом к лицу с Бизюкиным.