Чтение онлайн

А теперь — меня. «Отпустите его». И сиреневый взор опустила. Я должен был ее спасти, я. Что она теперь думает обо мне? Что с нею будет? Она стояла такая бледная, серьезная. Но спокойная. Все были спокойны. Один я… «Отпустите его». Но я же был один, а они держались вместе, им было легче. «Отпустите его», — такая серьезная, бледная. А Зина… А Зина улыбнулась.

Я опять остановился. Этого не может быть. Зина улыбнулась. Мы называли ее Зинаидой Павловной и на «вы» вплоть до прошлого задания. Она же никогда не улыбается. Просто не бывает этого. Вот что меня поразило: она сказала «да» — и улыбнулась.

Почему?

Почему она улыбнулась? Что она подумала? Что я трус? Что я…

А почему бы нет. Почему бы им не подумать обо мне то, что я подумал об Исаковиче и о Бодрове.

Я понял. Они говорили обо мне. Они всегда во мне сомневались. И Зина первая. И вот теперь опасения подтвердились, и Зина усмехнулась. Они знали, что я…

Но как можно было это предугадать? Да разве это подло — что я спасся? Это же случай, везение, чем я виноват? Да я, может, ради них и спасся. Им же лучше, я их спасу. Бодров все равно сбежит, ему не в первый раз. Он как будто сквозь стены ходит. А мне — скорее связаться с нашими. Сменю квартиру. Устрою им побег — и Зине, и Ларе. Нет, они не станут меня винить, они не подлецы! Я бы радовался… Но зачем Зина улыбнулась? Зачем? От радости? Нет, никогда она не радуется. И Лара была бледная. Она меня презирает. Как легко оказалось все разрушить между нами, как легко… Только взять в руки самовар, и все кончено.

Что с нею сделают? Бодров ее выгородит. Не допустит. Но у нее голова горячая, все на себя будет брать.

Какие у них доказательства? Кто выдал? Если знают обо всем — верная гибель. Лариса, Лара, что же делать?!

Если даже не вышка, какою она выйдет… через сколько лет?

Боже, о чем я думаю. Ведь я еще вчера верил, что еще год, два, от силы пять, и-революция. Почему я не верю в это теперь?

Боюсь. Не хочу. Они выйдут и посмотрят на меня. Они страдали, а я стоял с самоваром. Нет, я их спасу. Умру, а спасу. Я обязан, я в долгу.

А если Исакович и впрямь выпрыгнул и разбился? Он может, он такой… Мне же никогда не смыть… Но я-то тут при чем? Разве я виноват? Бодров и Володя были рядом — что бы изменилось, если бы и я был? Чем я перед ними виноват?

Их повесят, и благодарное потомство… потомки… нет, потомство… у котов и собак бывает. А я стою с самоваром. Они видели, как я струсил. Я ничего не делал, пока их скручивали, и пистолет Бодрова валялся на полу почти у моей правой ноги, я стоял с самоваром. И я не притворялся, что боюсь, я боялся на самом деле. Вот в чем моя вина: я из страха схитрил. Если бы не боялся, а хладнокровно, с благородной целью… А та, в Киеве, не боялась? У меня же точно была цель: предупредить Семашко… Да, точно, об этом я и думал.

Я опять пошел и опять остановился. Уже минуты две, как из переулка выкатил извозчик и лениво правит по мостовой. Мне вернули деньги, можно нанять извозчика и ехать к Семашко. Надо торопиться, почему я не еду до сих пор?

Потому что не поеду я к Семашко. Я не дурак. Его уже наверное взяли. Но я не виноват, это только сейчас мне в голову пришло, до того я собирался спасти Семашко. Может, меня уже там поджидают. У них просто не было улик, вот они и подстроили, чтобы я сам, глупый, побежал к Семашко и попался. И деньги нарочно вернули.

Так они следят за мной!

Они хотят, чтобы я их вывел на комитет!

Я, задохнувшись ужасом, резко оборачиваюсь. Никого. Только собака плетется за мною. Тоже остановилась и жалобно смотрит. Извозчик едет дальше. Я провожаю его глазами: нет, это не филер.

Значит, я вне подозрений. Значит, у меня нет оправданий. Но я не пойду к Семашко. Я пойду обратно и сдамся им. Пусть делают, что хотят. Это глупо, но благородно. Честно. И Лара меня поймет.

Я стою, уперевшись ладонями в серую шершавую стену. Я не хочу никуда идти. Не хочу возвращаться. Я боюсь. Я знаю, что меня ждет. «Так, господин Чернов! А мы вас уж заждались. Совесть замучила? Перед товарищами совестно? Ай-ай-ай, чуть не стали предателем. Ну-с, вас с Ларисой Крижевских вешать или отдельно-с? Вы-то знаете, на что идете, не так ли? Вот ваш товарищ Исакович уже с небес вам ручкой машет-с. Вы в Бога веруете-с?»

…Нет, не вернусь. И в Бога не верую.

Иду. Иду. Куда? Сзади семенит собака. Сволочь. Она все знает. Они все знают. Ладони у меня снова мокрые.

Да полно, Школяров — не Порфирий, а я — не Раскольников. Но зачем он меня отпустил? Обманул я его? Обманул, иначе не объяснишь. А в номера я не пойду. Выйду к набережной, потом на вокзал. Уеду в Москву, к брату. Черт с ним, со скарбом.

А чего я боюсь? Школяров мне поверил. Иначе не выпустил бы, нет, не из таковских он. Приду сейчас домой и стану чай пить. Интересно, варенье конфисковали у Бронштейна?

Буду пить чай. Пускай хоть потоп, а мне бы чай пить. Кто это сказал — Людовик или Достоевский? Из этого самого самовара. Я не хочу революций. Я буду чай пить, а их повесят, и они меня не найдут, не спросят. И никто мне с небес ручкой не помашет. Бога нет. А что дальше? Зачем я живу?

Я снова останавливаюсь и напряженно думаю. Давеча еще я жил для революции. Уже — для террора. Может быть, для нашей группы. Для Ларисы. А сейчас? Неужели я — предатель?

Нет, я иду к Семашко. Извозчика нет, а жаль. Ничего, до Семашко двадцать минут ходу, успею. А зачем спешить? Если знают, то уже взяли и Семашко, и остальных. Спешить некуда.

Как-то неудобно. Я подведу Школярова, вот в чем дело. Он на меня понадеялся. Поверил. Отпустил с тем. Чтобы я исправил ошибки юности, а я… Господи. Что я несу?!

Куда мне идти? Зачем я живу? Зачем он отпустил меня, палач, Пилат!

Я был хорошим! Давеча еще я был хорошим! Это все самовар, проклятое яблоко Лукавого! Дьявольское искушение. А я и клюнул.

Нет. Я в Бога не верую. Первородного греха нет. Я не виноват, что родился. Что я живу, а их повесят. Нет их крови на мне! Я чист, я чист, я чист!

При чем тут Исакович? Не повинен я в его крови. А, может, он и жив, и не выбросился вовсе? Разве я предатель? Кого я выдал? Это они были бы предателями, если бы выдали меня. Если бы меня опознали, я бы вел себя, как полагается. Я бы умер, как… как полагается. Но я виноват, я испугался. Да, виноват. Это слабость. Но я же человек. Если бы я сделал это с холодной головой, это бы не было грехом? «Грех — это стыд». Кто это сказал? Что это значит? Что грешно стыдиться? Нет, не то. Что стыдно быть грешным. Но это и так ясно. Что-то другое.