Собачий Рай
Шрифт:
Наконец на том конце провода сняли трубку. Голос собеседника звучал собранно, деловито. Так, чтобы звонящий сразу уяснил для себя: здесь не любят пустопорожней болтовни. Только факты. Конкретные, четкие, сухие. Не надо лишних слов.
— Поляков. Слушаю.
— Константин Григорьевич, это Гордеев, — он почувствовал, что в горле встал неприятный комок.
— Кто?
— Гордеев. Я передал вам в пятницу свой доклад…
Гордеев внезапно ощутил прилив странного стыда. Как будто признавался в чем-то противоестественном.
— Доклад? — В голосе Полякова послышалось искреннее
Вопрос, ставящий любого человека в тупик. «И что»? Гордеев не знал, «что». Он надеялся, что это «что» придется переваривать не ему. А через секунду он понял, почему генерал-полковник Поляков задал этот вопрос. Несмотря на данное обещание, он не прочитал доклад, однако не хотел признаваться в этом. Гордеев растерялся, возникла неловкая пауза. Поляков сориентировался первым.
— Послушайте, как вас…
— Артем Дмитриевич.
— Да, верно, Артем Дмитриевич. Так вот, Артем Дмитриевич, я просмотрел ваш доклад. Поднятый вами вопрос, безусловно, заслуживает более тщательной проработки. Знаете что, позвоните-ка мне через недельку, а еще лучше через две. Да, через две будет нормально. Думаю, к этому времени я сумею проштудировать ваш доклад основательнее, — голос Полякова помягчел, стал доверительно-товарищеским. Точь-в-точь как у давешних гэбэшных «стукачей» в «дружеской» беседе с поддавшим диссидентом. — Мы с вами все обсудим.
— Константин Григорьевич, — помимо желания просительно сказал Гордеев. — Через две недели может быть слишком поздно. Уже сейчас может быть поздно… Вы не понимаете, город на грани катастрофы. Существующий на сегодняшний день баланс слишком хрупок! Достаточно любого, даже самого незначительного толчка, чтобы…
— Значит, договорились, Артем Дмитриевич, — по-прежнему доброжелательно ответил Поляков. — Через пару недель. Всего доброго.
В трубке повисли короткие гудки. Гордеев, не без изумления, несколько секунд смотрел на нее. Поляков, вопреки распространенному мнению, оказался не лучше других. Только что рухнула последняя надежда Гордеева. В поведении чиновников от власти, с которыми ему пришлось сталкиваться в течение нескольких последних недель, присутствовала четкая, но совершенно непонятная нормальному человеку логика. Все они отмахивались от опасности, как пятилетние дети, тянущиеся к огню.
Гордеев, по-прежнему не сводя с трубки взгляда, аккуратно положил ее на рычаг.
Отменно выбритый старик в зеркале тоже смотрел на трубку. Был он странен хотя бы потому, что Гордеев сегодня не брился. На всякий случай он поднял руку и потер подбородок. Нет, не брился. Хотя, кажется, он и вчера не брился. И позавчера, наверное. Гордеев не помнил, когда он брился в последний раз.
Скорее всего, он вообще никогда не брился. Да, наверное, никогда.
— Ты сумасшедший, — сказал задумчиво чисто выбритый старик в зеркале. — Эти люди думают, что ты сумасшедший. Окончательный, законченный идиот. Надо заметить, они недалеки от истины. Кстати, я думаю так же.
Гордеев повернулся к зеркалу. Теперь старик смотрел ему в глаза.
— Заткнись, — тихо ответил Гордеев. — Немедленно заткнись. Я ненавижу тебя.
Он действительно
— Взаимно, — ответил из зеркала старик. — Будем правдивы: ты тоже не ангел. Вообще не пойму, почему я до сих пор с тобой вожусь?
— Они — идиоты, — прошептал Гордеев, отводя взгляд. — Тупицы. Слепцы.
— Ты бы послушал себя со стороны, — усмехнулся старик. — Твои россказни — бред алкоголика в разгар приступа белой горячки.
— Пошел прочь! — рявкнул вдруг Гордеев.
С ним случались подобные вспышки. Он резко выходил из себя. Ярость его оказывалась настолько сильной, что Гордеев переставал контролировать собственные поступки. В такие мгновения ему казалось, что он висит в воздухе, сантиметрах в двадцати от пола. Его несло ветром ярости, как огромный воздушный шар. Гордеев наблюдал за собой словно со стороны, оцепенев от ужаса и бессилия.
— Ты же знаешь, я не могу уйти, — возразил из зеркала старик и добавил: — К сожалению.
Гордеев подхватил со столика телефонный аппарат и, неловко повернувшись, запустил им в зеркало. Получилось не слишком сильно и не слишком резко. Что вы хотите от полупарализованного? Телефонный аппарат прочертил в воздухе дугу и ударил углом основания точнехонько в грудь старику. По стеклянной поверхности пробежала толстая, рассеченная, словно грозовая молния, трещина. Зеркало раскололось на два десятка частей и обрушилось на пол, покрытый старым дешевым ковром. Гордеев застыл, глядя под ноги. Волна неподконтрольной ярости схлынула так же внезапно, как и накатила.
Гордеев уставился в осколки. В глаза ему насмешливо смотрели два десятка одинаково ненавистных стариков.
Седоголовый полковник продолжал невыразительно зачитывать суточную сводку происшествий. Тоскливо. Невыносимо тоскливо. Да еще серая смурь за окном. Поди теперь до самого вечера лить будет. Поляков обвел взглядом присутствующих. Кое-кто чертил на листках узоры. На другом конце стола позевывали украдкой. Оно и понятно. Распечатки сводок и так выдадут. Хоть обчитайся. А важные ориентировки передают сразу.
Поляков придвинул к себе доклад. Он уже едва помнил этого… как бишь его… Ага, вот фамилия, на первой странице. Гордеев Артем Дмитриевич. Честно говоря, Поляков доклада не читал и даже не просматривал. Закрутился, забегался, совсем из головы вылетело.
Он прикрыл глаза, припоминая внешность странного визитера. Седой, худой, шрам через всю щеку. Не ножевой, однако. Ободрался, видать, где-то. И если уж быть до конца честным, не понравился ему этот Гордеев. Ни дать ни взять, типичный урка. И в глазах что-то такое… странное. Как будто анаши обкурился. Блестели у него глаза так… Плохо, одним словом, блестели. Да, еще с одной стороны лица мышцы практически не шевелились. Парализовало, что ли?