Собачий лаз
Шрифт:
И разное мельтешит в уме: как прошлым летом утонул Сивоконихин Андрюшка, как сама Сивокониха выла на берегу, а Андрюшка лежал спокойно, весь синий, и губы синие, а в щелочку между ними выглядывали желтые зубы.
"Отчего у живого Андрюшки белые зубы, а у утопленника - желтые?.."
Теснее прижимаюсь к теплому стволу акации, не упасть бы: слезы щекочут горло. Мне жаль Сивокониху, по правде сказать, жаль и Ваньку Бочара, еще больше себя жалко. Стряхиваю с носа капли слез, чтобы увеличить ручеек, который сполз со щеки и
Всего обидне, что нет у меня зеленого галстука, как у псаломщика, вида такого нет и еще, что зовут меня Еремеем, и еще, что мать моя - заводская.
II.
Когда идет дождь, хорошо тоже забраться в большую из-под рафинада бочку и сесть на кучу синей и серой бумаги. Бумага как пахнет-то!
– так бы и ел. Сверху, по крышке, барабанит дождь, а в бочке и душно, и хорошо.
Вот мы и сидим с Колькой, Наташиным братом. Надо мне ему сказать такие слова, что и начать стыдно, а сказать нужно, - в бочку влезли для того.
– Коль, а Коль?
У Кольки губы большие, никак не может подобрать их. Меня он не слушает и старательно обкуривает толстую сигару из сахарной бумаги.
– Коль, а Коль?
– Ну?
– Любит она духи?
– Кто?
– Наташа.
– Наташка?
Я молчу, - стыдно.
– Она... любит...
Колька выжимает дымные слезы кулаками, оживляется:
– Она любит. Раз у матери пузырек целый вылила, а сказала на меня... Ей блузу за то чернилами вымарал, а отчим драл вечером ремнем, - только не очень больно, ему больше досталось: в живот ногой саданул. Здорово! Х-хо! Аж рот раззявил!
Колька помолчал и добавил:
– А то идет мимо и дернет за ухо или за волосы потянет... Забродчик... Пан Твардовский...
Колька дерет бумагу на полоски и грустно решает:
– Убегу я от них... от отчима...
– Куда?
– Уйду в кочегары на пароход. Уеду в другой город, через море, и потом поступлю в музыканты.
Слышал уж и это по сту раз. Отчим у Кольки рыжий: все рыжие - черти. Конон - тоже рыжий.
"Сказать Кольке сразу... или не сказать?"
– Коль, а Коль!
– Ну?
– Что, как я ей подарю?..
– Кому?
– Ну, - "кому", ну, - Наташе...
– Что подаришь?
– "Что", "что", "что", - духи подарю.
Кольку это мало удивило. Сверля пальцем ноздрю, он басовито ответил:
– Рубель стоит.
– Семьдесят пять!
– Рубель.
– Не "рубель", а - рубль, не рубль, а - семьдесят пять: сам спрашивал.
– Семьдесят пять - вонючие.
– Не твое дело, какие хочу.
– Какие хочу - учох еикак. Давай навыворот.
– Передашь Наташе? Ладно?
– Ондал.
– Дурак ты!
– Ыт каруд...
Лучше Кольки нет никого. Он друг до самой смерти. Бросился на него, опрокинул, подмял под себя. Сам стал на голову и вытянул ноги под самую крышку.
И вот
"Вот так, вот так..."
Дрыгнуть ногами, - еще ей в лицо попадешь.
"Вот так - так".
А она смеется:
– Ах, Еремей, Еремей...
"Все слышала, все"...
III.
Прямой, как палка, слепой дед-баштанник греется на закате. Уставился сыч-сычем в солнце, которое краем врезалось в вишняк, и сидит... Бабушка распрямила сгорбленную спину, прижалась к стене хаты, вяжет она. А дед очень хитрый. Он и не дед мне, а так - живет у нас в сарае, Христа ради. Прищурил один глаз, подмигивает солнцу:
– Быдто вижу иной раз корону такую... красную...
"Быдто, быдто, быдто"... Ему вовсе и не жаль мученицу... Все видит, а притворяется... чтобы больше давали.
– Ты слушай, а не мешай другим.
Бабушка тоже недовольно покосилась. Посмотрел, много ли осталось до конца книги. Читаю я хорошо, без запинок, со знаками препинания. Очень много только запятых, - где и не нужно - наставили.
"В иной день инок, взяв веревку из финиковых ветвей, крепко препоясался, так что веревка впилась и перерезала тело его даже до костей. А засим преподобный взошел на самую вершину горы и, решившись более не сходить оттуда, прикрепил себя к скале железной цепью..."
Закрыл глаза и подумал:
"Согласился бы терпеть тоже. И пошел бы на казнь. Пускай поджаривали бы на сковороде, опускали в кипяток, только бы зажмурился, - пускай... А чего они зря мучатся? Лучше б в порту макуху грузили, - печенку надсажали..."
Закрыл глаза и передо мной, будто из тумана, вышли - скала с железной цепью, помост со свинцом и, кругом, эфиопские воины. Они держали самого меня в цепях. Тут подходил царь эфиопский, выкатывал глаза, величиной с фонари, кричал и брызгал слюной: "Откажись от Наташи!". Цепи резали тело, но было так сладко. Отвертывался от царя. Дурак он, - хоть и царь. Царь пуще сучил кулаками, скрипел зубами, как скрипят наши большие ворота, и орал очень сердито: "В котел!". Ну, что ж!.. Шел к котлу и улыбался. Одна мысль одолевала - будет от меня вонять противно горелым жиром, как от сусок. Свинчатки всегда здорово воняют и шкварчит жир в них от свинца.
Бабушка зевнула и перекрестила рот:
– Царица небесная, и за что мучения такие?
Посмотрел, как слезятся у бабушки глаза и сладостно подумал:
"За Наташу. Еще и не то... Только бы перед котлом поцеловать ее, как святой Евстафий целовался с женой. Потом все равно... Пусть узнают все, что Еремей Онуча - совсем другой человек... И ничего не боится..."
– Еремушка, ты плачешь?
– Бабушка!
– Ну, иди, иди, - вытру глазки.
Сердито вскочил:
– Сорок мучеников не плакали, и я тоже... подавно...