Собачий бог
Шрифт:
– Кто ты?
– Я – Хентиаменти. Священная собака древних, Страж некрополей. Божество, если хочешь.
Лавров подумал, кивнул.
– Куда мне идти? Где искать эту женщину?
– Где искать – я не знаю. Но знаю, что к ней бежит одинокий старый тощий пес. Ищи одинокого бегущего пса. Он бежит прямо к ней. Пойдешь за ним – найдешь и ее. А найдешь, – убей. И помни: только тогда Анубис совершит над тобой магический обряд и ты обретешь свою Ах, потерянную сущность.
И собака внезапно исчезла. Нет, это просто снег повалил
Лавров потоптался, вздохнул. Перешагнул через оградку, хотя рядом была маленькая калитка, и направился к трехступенчатому монументу.
Собаки не было. Не осталось даже следа: там, где она лежала, камень был ровно засыпан снегом.
Лавров постоял, нагнув голову набок. А потом повернулся и двинулся через оградки, могилы, кресты, словно не замечая ничего вокруг.
Он и не замечал, погруженный в мысли о потерянной сущности Ах, и о проклятой людьми и богами деве.
Черемошники
Соседка пощупала Аленке пульс, покачала головой. Аленка лежала без движения, глядя невидящими глазами в потолок, и даже на расстоянии чувствовалась, какая она горячая.
– Надо «скорую» вызывать, – сказала соседка.
– Ой, ой… Может, как-нибудь обойдется, – сказала баба. – Я вот ей травку заварила, лед в тряпке на лоб кладу.
Валька махнула рукой. Еще раз поглядела на Аленку, поманила бабу в кухню. Сказала шепотом:
– В городе бешеные собаки объявились. У нас в больнице койки готовят. Уже есть покусанные.
– У неё что – бешенство? – испуганно спросила баба.
– Не знаю. Она с собаками возилась?
– Возилась. А как же. Всю зиму со своим женихом, Андреем.
– Ну-у, во-от, – протянула Валька. – Я могу, конечно, сыворотку принести, укол сделать. Но лучше вызвать «скорую». Они сразу определят, что за болезнь, и всё, что нужно, сделают.
– Баба! – послышался слабый голос.
Обе склонились над Алёнкой.
– Не вызывай «скорую», баба. Она меня в больницу увезёт.
– Да ну, «увезёт»! Может, еще не увезёт. Может, укол сделают, и всё. Да я бы и не вызывала, да как не вызывать, когда не знаешь, чем тебя лечить!
– Пусть тетя Валя сыворотку принесет.
Губы у Алёнки потрескавшиеся, сухие. Ей трудно было говорить, она шептала, с трудом разлепляя запекшиеся губы.
– Принесу, детка, – сказала Валька. – Но болезнь эта опасная. Врачи лучше знают, что за болезнь, и чем её лечить. А я же не врач. Принесу сыворотку от одной болезни, а у тебя окажется просто грипп.
Алёнка прикрыла глаза.
Валька, нашушукавшись с бабой на кухне всласть, – рассказывала, как её мужик, пьяный, чуть в бане не угорел, – ушла. Баба принялась жарить картошку. Масло горело, и глаза слезились от чада: она промокала слезы краем фартука.
– Баба! –
Баба выронила ложку, повернулась, как ужаленная.
– Каки-таки иголки? А? Ты что выдумываешь?
– Я не выдумываю. Я видела, как ты их втыкала.
– А может, тебе это приснилось! Я гвоздь кривой на пороге правила.
– Гвоздь… – повторила Алёнка и снова надолго замолчала.
Смеркалось. Картошка была готова. Баба, пригорюнившись, сидела за кухонным столом, глядела в окно, за которым были синие снега и черные заборы; вздыхала.
– Вытащи иголки, баба! – севшим, чуть слышным голосом сказала Алёнка. – А то я умру.
Присев на пороге, вооружившись клещами, плоскогубцами, молотком, баба, подслеповато щурясь, вытаскивала иголки. Некоторые ломались – она их вбивала поглубже.
Отдыхала, потирая спину. Тихонько откладывала инструменты, семенила в спальню, глядела на Алёнку. В комнату падал свет из кухни, и лицо Алёнки было спокойным: она спала.
Баба, вполголоса бормоча молитвы, похожие на ругательства, снова вернулась к порогу.
– Вот выдумает же, а? Иголки ей помешали!
Она загнала последнюю иглу в широкий деревянный порог, перевела дух. Собрала инструменты, открыла дверь и включила свет в маленьком закутке в сенях: там хранились все инструменты, стояло множество пустых стеклянных банок, на полках громоздились какие-то непонятные железяки – дедово хозяйство.
Сзади послышался шорох. Баба проворно обернулась: в сенях был полумрак, но ей показалось – чья-то огромная мохнатая тень метнулась в самый темный угол.
– Ох, – шепнула баба и перекрестилась, не выпуская молотка из рук.
Осторожно выглянула из-за перегородки. Еще раз перекрестилась, хотя уже увидела, что никого в сенях нет.
Вздохнула с облегчением:
– Тьфу ты, пропасть. Своей тени уже испугалась.
Поскорей забежала в избу, прихлопнула тугую дверь.
Подумала – и набросила крючок, чего раньше не делала: все равно дверь из сеней на улицу запиралась на замок.
Потом зашла в спальню, послушала, как мирно посапывает Алёнка. Потрогала лоб: жар, кажется, спадал.
Баба еще раз перевела дух, – на этот раз с облегчением, – вернулась в кухню, присела к столу. Дотянулась до висевшего на стенке старенького проводного радиоприемника. Прибавила звук.
– Я еще раз утверждаю, – донесся спокойный, уверенный голос, – что никаких оснований для общественных протестов нет. Отлов собак в районе Черемошников производился в соответствии с планом и по просьбам жителей. Есть, в конце концов, заявление почтальонки о нападении на неё бродячих собак…
– Еще один вопрос, который волнует наших радиослушателей, да и всех жителей города, – сказал неестественно душевный голос диктора. – Это слух об эпидемии бешенства…