Шрифт:
В раннем детстве меня посещала очень странная грёза. Это случалось тогда, когда я подолгу глядел из окна на улицу. Бежали люди туда и сюда, встречались, мелькали мимо друг друга, останавливались, улыбались, размахивали руками; грохотали извозчичьи экипажи, с понурыми послушными лошадьми, со сгорбленными извозчиками на козлах; женщины, мужчины, дети, собаки — всё это беспрерывно текло и текло целыми часами по улице.
И тогда мне начинало казаться, что люди только притворяются такими озабоченными, торопливыми, равнодушными и чужими — притворяются
С трепетом в детском сердце, со страхом и с глубокой верой ждал я чуда. Ждал до тех пор, пока вдоль по тёмной улице не протягивались двумя золотыми цепями огни фонарей.
Был у меня также один страшный сон, повторявшийся почти каждый месяц и мучивший меня.
В тёмной голой комнате томится несколько человек, раздавленных ужасом, дрожащих, обессиленных. Я тоже с ними. Некоторые из нас сидят вдоль стен, по углам, и, обхватив руками угловатые колени, медленно качаются взад и вперёд. Другие рвут на себе волосы. Иные ходят взад и вперед, избегая друг друга при встречах уклончивыми движениями, движениями зверей, запертых в клетку.
Но ни одного слова, ни одного звука не произносят наши губы, оледенелые от ужаса. Глаза наши, не отрываясь, устремлены, точно прикованы невидимыми нитями к тому месту в стене, где находится дверь. Время от времени она отворяется, и тотчас же один из нас, без зова, покорно, низко опустив голову, идёт и исчезает за дверью. Дверь опять закрывается.
Но на минуту мы все видим огромную комнату, залитую багровым светом, в котором мечутся бледные, измученные тени, слышим крики боли и отчаяния и, наконец, видим его — Палача! Он стоит неподвижно, огромный, сильный и серьёзный, красное платье тесно обтягивает его мускулистое тело, его широкое лицо бледно. Это — Палач, и так его зовут потому, что у него нет другого имени.
Закрывается дверь — и снова темница и ужас. Я знаю, что сейчас придёт и моя очередь. В смертельной тоске я хватаюсь руками за голову и шепчу:
— Нет… не может быть… Это сон, это только сон. Я сейчас проснусь!..
Но я не просыпаюсь и опять думаю, весь холодея и дрожа от страха:
«Если бы я спал, то не думал бы о том, что сплю. Всё это живая, настоящая действительность: эти отчаянные, безмолвные фигуры, кровавая комната. Палач, ожидающий меня… Смерть!»
Открывается дверь. «Моя очередь», — думаю я и покорно встаю, чувствуя ужас каждой частичкой своего тела. Широкое, бледное лицо Палача поворачивается ко мне. И тогда я просыпаюсь.
Но теперь всё чаще и чаще снится мне земля — это огромное живое ядро, которое, вращаясь, летит стремительно в какую-то чёрную, бесконечную, безвестную бездну, летит, повинуясь точным и таинственным законам.
Вижу я свою бедную, прекрасную, удивительную, непонятную родину. Вижу её, точно возлюбленную женщину, — обесчещенной, изуродованной, окровавленной, поруганной и обманутой. Вижу её неизмеримо громадную, от Ледовитого океана до теплых морей, от Запада до сказочного Востока, и вся она в зареве пожаров, вся залита кровью и усеяна трупами, вся содрогается от стонов и проклятий. Кровавый сон ходит над нею, и в этом сне озверелые шайки с хохотом убивают женщин и стариков, разбивают головы детей о камни мостовой, и в этой красной мгле руки людей дымятся от крови.
Я вижу, как повсюду простираются исхудалые руки и как сухие, искривленные рты беззвучно вопят:
— Хлеба!
— Терпите! — отвечают им одни.
— Молчите! — кричат другие.
Я вижу людей с телами, иссушенными огнём, с руками, подорванными непосильной работой, людей с разбитой чахлой грудью.
— Наш труд — проклятие, не хотим рабства! — слышу я их беззвучные вопли.
— Терпите! — отвечают одни.
— Молчите! — кричат другие. — Терпите рабство — или смерть вам и щенятам вашим.
И вижу я также сытых, изрыгающих обильную пищу, которая не вместилась в желудках их, и вижу недоверчивых, что прячут от голодного недоеденную корку хлеба, и вижу рабов, убивающих по неведению, и вижу трупы мучеников попранными и оплёванными.
И тогда-то мне начинает казаться, что скоро проснется окровавленный мир. Чудится мне, что однажды ночью или днём, среди пожаров, насилия, крови и стонов раздастся над миром чьё-то спокойное, мудрое, тяжёлое слово — понятное и радостное слово. И все проснутся, вздохнут глубоко и прозреют. И сами собою опустятся взведённые ружья, от стыда покраснеют лица сытых, светом загорятся лица недоверчивых и слабых, и там, где была кровь, вырастут прекрасные цветы, из которых мы сплетём венки на могилы мучеников. Тогда вчерашний раб скажет: «Нет больше рабства». И господин скажет: «Нет в мире господина, кроме человека!» А сияющая, пробуждённая земля скажет всем ласково: «Дети! идите к сосцам моим, идите все, равные и свободные. Я изнемогаю от обилия молока».
Я верю: кончается сон, и идёт пробуждение. Мы просыпаемся при свете огненной и кровавой зари. Но это заря не ночи, а утра. Светлеет небо над нами, утренний ветер шумит в деревьях! Бегут тёмные ночные призраки. Товарищи! Идёт день свободы!
Вечная слава тем, кто нас будит от кровавых снов.
Вечная память страдальческим теням.
Примечания
Впервые — в газете «Одесские новости», 1905, № 6814, 25 декабря.
Перепечатывался в собраниях сочинений без каких-либо изменений.
Рассказ написан в конце 1905 года, когда Куприн жил в Крыму, в Балаклаве. Является своеобразным откликом писателя на тяжёлые впечатления, связанные с кровавым подавлением революционного движения.