Смотрю, слушаю...
Шрифт:
— Убытки одни, а людям — наперекосяк, — густым едучим басом сказал приземистый богатырь и опять выдул струю.
— Вот! Вот! Лександр всю правду сказал! — обрадовался мордвин и стал так, чтобы его товарищ выдвинулся вперед; но тот даже не пошевелился, все так же глядел прищуренным глазом, и мордвин задергался еще взволнованней: — Это Лександр Князев, брат Гришки. Он тоже мыслить горазд. Ох, горазд. Но, любашка, мы все никак не возьмем в толк, на кой ляд та дорога поверху. Споганит поле, и только.
— Никакой пользы, а только вред, — сказал едучим басом приземистый Князев и все так же сверлил
— Ничего не понимаю! Какая дорога? Какой вред? — Я опять глянул на Михаила Потаповича, который с тихой, мечтательной улыбкой смотрел перед собой в землю. Улыбка его не переменилась, а только посветлела, когда натруженно-сипло, с вырвавшимся в небо, к дозором ходившим коршунам, белым облачком засверкала и засвистела, доставая до Эльбруса, хуторская сирена. Почти в то же самое время такие же облачка забелели по всему Приурупью, где они раскрывались в обед, и сверкающий свист нашей сирены как бы удесятерился, Разъединившийся ход пневматического молота оборвался с самого высокого подскока и стал стихать и как бы укладывался спать. Он еще сделал несколько холостых движений, не доставая до сваи и ни обо что не ударяясь, заохал, заахал, останавливаясь, как бы враз услышав, всеми натрудившимися, отяжелевшими за день разгоряченными членами почувствовав свою железную усталость: «Ох! Ах! Фу-у…» В клубах пыли у склада замелькали радостно шумевшие фигуры людей, они откашливались, отплевывались, оббивали себя и друг друга. Сходили с лесов. Поднимались из траншей. Зарябили платьями в катавалах. На всей родине вырастали звонкие голоса и смех. Михаил Потапович глядел в землю все с той же мечтательной, мягкой улыбкой, объяснял:
— Тут, Николаевич, такое дело. От нас намечается прямая магистраль в Ставрополье. От нас — это я имею в виду Отрадную. Из Отрадной на Ставропольские Грушки.
— Да! Да! Именно так, милашка-любашка!
— И ее намечают вести от существующего отрадненского моста, — продолжал Михаил Потапович, глянув на меня: понимаю ли я его? — По горе, с заходом на Труболет. Вон с той развилки. Вон, что напротив Покровского.
— Все правда, милашка! — дрожа, подтверждал мордвин Иванов и, вглядываясь в меня, всем своим существом как бы помогал мне, чтобы я скорей уяснил и действовал.
— А в народе ходит, — не поднимая глаз, со светлой улыбкой продолжал Михаил Потапович, — что лучше и дешевле построить мост у нас и вести дорогу в Ставрополье от нас.
— Все сущая правда, любашка!
— Лучше бы отремонтировали дорогу в самой Отрадной! — кричал кто-то из подступивших. Мордвин оборачивался и к нему:
— Именно так, любашка!
— Мы тоже прикидывали, — говорил Михаил Потапович, улыбаясь в землю, — мост действительно обойдется дешевле, чем дорога по горе. По горе столько оврагов, балок, ериков, вымоин, яров. Все ведь надо будет крепить, ставить виадуки.
— Именно так! Именно так, милашка-любашка.
— Но главное — сколько ляжет под дорогу пахотной земли, — сказал Михаил Потапович и глянул на меня: понимаю ли я его?
— И она в пятнадцать раз длиннее, чем напрямую, — сказал Князев, пустив струю дыма. — Каждый день давать круголя — это сплошные убытки.
И мост, и связанные с ним надежды земляков, и возникающие с ним проблемы для меня были новостью. Хотя
— Если бы сюда мост!.. — и не в силах был говорить дальше от распирающих чувств.
— Да, если бы мост! — проговорил Михаил Потапович и покраснел еще ярче и тоже не мог говорить дальше: глядел в степь, за Уруп, перенеся туда и мечтательную, мягкую свою улыбку, и всю душу, на минуту забывшую повседневные неприятности.
— А ей-бо, черт возьми, будет мост! — воскликнул Липченок, подходя и красуясь собой. — Кто говорит, что не будет моста? Ты, Шаляпа?
— Ну да ничего я не говорю, отстань от меня, гля, — несердито сердился дядя, выковыривая что-то из земли. — Кто б был не рад, кабы сюда мост!
— А думаешь, не будет?
— Ну да ничего я не думаю, гля на тебя, — говорил дядя, подбирая нижнюю губу пластмассовыми зубами и щурясь на что-то у колодца с зеленым трухлявым срубом, в котором была горькая, годная только для пойла вода и в который мы в детстве засматривались с жутко замирающими сердцами, когда играли вечерами в жмурки.
— С кем спорим, что не будет моста? Давай спорить с тобой, Шаляпа!
— Ну да отстань, гля, пристал как репей той. Я вот проволоки себе добыл, подкреплю шифер на хате, а ты перебиваешь меня.
— Тут такое дело — история поворачивается к нам! А он свою хату укреплять собрался проволокой с приемника! Безмозглый ты был, Шаляпа, безмозглый и остался!
— Ну, какой есть, такой и есть, — согласился дядя.
А Липченок кричал во все стороны:
— С кем спорим, что не будет моста? Давай с тобой, Колодезный! На цебарку беленькой! Ты зарабатываешь добре, на цебарку найдешь!
— Да я тебе две цебарки поставлю, если будет мост! — красивым голосом сказал сверху кузнец.
— Так и я тебе поставлю! А вот давай поспорим! Давай с тобой, Иванов. На коньяк заспорим. Кто перебивать будет? — кричал Липченок. Хотя мордвин стеснялся и боялся спорить и говорил, весь дрожа:
— Кабы б мост, я б тебе, милашка-любашка, сам десять бутылок поставил этого коньяка!
— Ей-бо, черт возьми, будет мост!
Во мне и вокруг меня горели все те же тысяча солнц и освещали в моей душе мысль о мосте на Труболет и все вокруг: и сам мост, и дорисовывавшаяся к нему картина так и стояли перед глазами. Но я останавливал Липченка в страхе, чтобы тот «не сглазил».
— Подождите, Филипп Иванович! Еще ничего не известно, а вы поднимаете шум!
— А я говорю, будет мост! Спорим с тобой, землячок! — кричал счастливый Липченок и хохотал: — За тебя я сам поставлю, потому что ты и на хлеб не заработаешь с нами!
— Мост нужен, Ванюшка! — кричала подступившая вместе со всеми Пащенчиха, ровно бы я спорил с нею, и ее дергала стесняющаяся Шура. Преграденская быстро вытиралась и кричала, задирая голову из массы труболетовцев, чтобы ей хорошо было видно: — Слушай меня и больш никого! Кладкой мы уже по горло сыты! Ее каждый год сносит! — кричала Преграденская. Медноволосый мордвин уже верил, что теперь непременно будет мост, и уже был всеми счастьями счастлив, кивал Преграденской, дрожа от этого своего счастья: