Смог
Шрифт:
— Ну-с, а теперь коньячку? Под Грига?
— Нет, — мягко, но решительно отозвалась Ольга Захаровна. — Я воздержусь, спасибо.
— Ну-у… — доктор пожал плечами. — Вольному воля. А я, знаете ли, приголублю рюмашечку. Для сосудов. Да и для здоровья зубов не последнее средство, уж поверьте.
По-стариковски закряхтев, он выбрался из кресла и отправился в микроскопическую кухоньку, что ютилась где-то налево от входа.
Вернулся минут через пять, подслеповато разглядывая этикетку.
— Арарат, — прокомментировал с предвкушением. — Десятилетний, Ольга Захаровна, выдержки — де-ся-ти-летней. Самый что ни на есть
Ольга Захаровна улыбнулась, не поворачиваясь, поправила прядку.
— Так что вы хотели сказать о моём типе? — напомнила она. — Теперь-то вы уяснили его для себя ещё лучше, не так ли?
Арнольд Родионович хохотнул, как человек, который понял, что отвертеться не удастся. Тут же алчно запыхтел сзади на коньяк, торопливо засеменил к столу. У другого человека могла бы в этот момент мелькнуть мысль, что старик-то — тот ещё выпивоха. Но Ольга Захаровна ни секунды не усомнилась бы в привычной как дыхание трезвости хозяина дачи.
И тут вдруг выключили свет. На даче ли только Арнольда Родионовича, во всём ли дачном посёлке Луцкой, или же во всём мире, Ольга Захаровна не поняла. Потому что на самом-то деле свет выключился в её голове.
Оглоушив гостью бутылкой, Арнольд Родионович действовал быстро и решительно. Единственное затруднение — естественное в его немощном возрасте — составило перенесение безвольного тела Ольги Захаровны в старое, списанное стоматологическое кресло, прозябавшее в вечном ожидании клиентов, — которые всё никак не шли, — в маленькой комнатке, бывшей гостевой. Дальнейшее было много проще: быстро привязать скотчем руки пациентки к поручням. Тем же скотчем спеленать ей лодыжки. Надеть халат и шапочку. Приготовить инструменты. Дать пациентке нашатыря. Улыбнуться её первому, затуманенному ещё, взгляду.
Почуяв себя обездвиженной, увидев на докторе белый халат, обежав непонимающим взглядом убогую, но безупречно чистую комнатушку-кабинет и поморщившись от тяжёлой тупой боли в затылке, Ольга Захаровна, охнула, напряглась и задрожала. Во взгляде её забился, заметался обезумевшим голубем панический страх.
— Ну что ж вы так дрожите, голубушка, — покачал головой доктор. — Боитесь нашего брата стоматолога? Это вы зря, милая моя Ольга Захаровна, совершенно, доложу я вам, зря. Нынче стоматология шагнула далеко вперёд. Да и перед вами, осмелюсь на нескромность, стоит не какой-нибудь уездный чеховский докторишка, зубодёр и коновал, а — специалист, с самой большой буквы этого слова. Так что расслабьтесь, милая моя, расслабьтесь. Добавил бы про «и попытайтесь получить удовольствие», но увы, визит к стоматологу — удовольствие не большое, понимаю-с. Однако же, к мужеству призвать вас могу с полным на то основанием и чистой совестью. И хотя обезболивающих у меня, к сожалению, нет, всё будет в лучшем виде, поверьте… Откройте ротик, голубушка.
Ольга Захаровна не решилась открыть рот. Она смотрела на доктора жалобным умоляющим взглядом и хотела пи-пи.
— Арнольд Родионович, дорогой, вы бы…
— Доктор, — перебил он её настойчиво и даже неожиданно жёстко. — Зовите меня доктор.
— Доктор, — послушно повторила Ольга Захаровна, — отпустите меня. Пожалуйста. Мне в туалет
— Ой, — выдохнул Арнольд Родионович с нерешительным сочувствием, — конфуз. Конфуз, Ольга Захаровна. Что же нам делать-то теперь?
— Отпустите меня.
— Может быть, принести вам утку? — не слышал он её мольбы. — У меня была где-то.
— Умоляю вас! Мне страшно.
— Страшно, — улыбнулся доктор. — Вот то-то и оно, с этого бы и начинали, милейшая Ольга Захаровна. Страшно… Понавыдумывают себе чёрт те что! Открывайте рот, — произнёс он уже с суровой, свойственной попам и докторам деловитостью.
Ольга Захаровна нерешительно отверзла уста.
Вооружившись стоматологическим зеркальцем, Арнольд Родионович принялся исследовать ротовую полость.
— Тэк-с, ну что тут у нас, посмотрим… — тихой скороговоркой бормотал доктор. — Посмотрим, посмотрим… угу… Дёсенки рыхловаты, Ольга Захаровна. Дубовый отвар для полосканий, непременно дубовый отвар, трижды в день… Угу… Короночку у Мутохина ставили. А мостик вот этот — у Просвирина. Хороший мастер. Молодой, но руки пришиты как надо. Тэк-с… Ох, а вот, на клычике у вас пятнышко… Да-да, вот оно… Замечательное мелкое пятнышко с изнаночки, у самого острия. Нехороший клычик, дорогуша… С него и начнём, пожалуй, а? — он улыбнулся ей мягкой ободряющей улыбкой.
Но легче от этой улыбки Ольге Захаровне не стало, нет, скорее напротив — нагнала она жути ещё большей и всеобъемлющей.
И рот её непроизвольно закрылся.
Арнольд Родионович сокрушённо покачал головой.
— Ольга Захаровна, голубушка, я вас прошу, не закрывайте ротик, пожалуйста, хорошо? Не дай бог, прикусите зеркальце моё, повредите зубик. А зубки у вас чудесные по большей части, хотя… при должном уходе могли быть получше. Особенно дёсенки. Дёсенки нужно беречь, голубушка, дёсенки — это самое главное… Ну-с, приступим?
Ольга Родионовна отчаянно замотала головой, что тут же отозвалось в ней дикой болью. Простонала умоляюще:
— Не надо, Арнольд Родионович, прошу вас. Ну что за безумие!
— Доктор, — произнёс он с ласковой улыбкой, но с металлической твёрдостью в голосе. — Зовите меня доктор, голубушка.
— Доктор, прошу вас…
Клычик вышел легко, даже как-то очень легко. Видно было, что Арнольд Родионович действительно профессионал, с прописной буквы, с буквицы — алой, увитой травами и плющами буквицы. И хотя Ольга Захаровна кричала истошно, истерически, до хрипоты и почти до рвоты, Арнольд Родионович остался собою доволен.
— Помнят ручки-то! — ликовал он, поднося к глазам зажатый в щипцах зуб. — Помнят, милые!
На втором зубе Ольга Захаровна описалась от боли и страха. На четвёртом — обкакалась. На седьмом потеряла сознание, но впереди были ещё двадцать из доживших до её возраста двадцати семи бодрых белых молодцов. Арнольд Родионович быстро и умело привёл пациентку в чувство и продолжил ампутации.
К концу лечения щёки и губы Ольги Захаровны запали. Лицо стало сморщенным, старушечьим. Подспудно она понимала это, но места для горя ещё и по этому поводу в душе не осталось. Рот без единого зуба то и дело наполнялся кровью из развороченных неверной старческой рукой дёсен. От железистого вкуса во рту, от боли, стыда и страха её то и дело рвало бессильной желчью. Но доктор был доволен и вид имел сияющий.