Чтение онлайн

– Круто, – сказал он.

– Такие люди, как мы, – заявил я, – не могут позволить себе иметь много друзей. Хотелось бы думать, что вы с Калли – это те люди, на которых я могу полностью положиться.

– Ты просто высказал мои мысли, – согласился Куинн. – Им придется очень хорошо заплатить мне, чтобы я согласился убить тебя или Калли.

В устах Куинна это был комплимент. Но, с другой стороны, было страшно подумать, что этот обезображенный человек, который готов убить меня, если цена будет подходящей, – единственный, кого я могу назвать своим другом.

Я смотрел,

как он разглядывает в окно женщин, проходивших по тротуару, и думал о том, сможет ли бригада наших хирургов справиться с его уродством.

Куинн не был так уродлив, как Джозеф Меррик, Человек-слон [76] , но, с другой стороны, Меррик в течение первых двух лет своей жизни был абсолютно нормальным человеком, прежде чем на его лице и голове стали формироваться наросты. Огастес же уже родился таким, и его взгляды на жизнь сформировались под влиянием реакции на него других людей.

Врачи не могли точно определить, чем вызвано уродство Куинна, но сходились во мнении, что это должно быть связано с синдромом Протея, болезнью такой редкой, что на всем земном шаре ею болели едва ли сто человек.

Этим синдромом можно было объяснить деформацию с правой стороны его лица и головы, но ни в одном из описанных случаев болезни не упоминалось о странных, разноцветных наростах, которые покрывали левую часть его лица и шеи. Это не было кожной болезнью, потому что кожа его ничем не пахла, поэтому одно из предположений было, что эти наросты – просто разросшиеся до гигантских размеров родинки.

Короче говоря, Куинн был гораздо больше похож на Джозефа Меррика, чем Брэд Питт. Как вы понимаете, он вел не слишком напряженную светскую жизнь, поэтому у него оставалась масса свободного времени для того, чтобы мысленно раздевать женщин, появляющихся в его поле зрения.

В зал «Смит энд Волленски» вошла модельного вида красотка и расположилась за столом, за которым в ожидании ее уже сидели три мужика в официальных костюмах. Сверкающие платиновые волосы доставали ей до плеч, а на лице у нее был пурпурный макияж, который очень напоминал боевую раскраску индейца.

– Мамочка моя, – закатил глаза Куинн. – И что бы ты с такой сделал?

– А сколько у меня времени?

– Тридцать минут.

– Я бы повертел ее так, как мартышка не вертит кокосовый орех.

– Можно одно замечание? – спросил Куинн.

– Ну, конечно.

– Ты сидишь тут и говоришь все эти правильные вещи про телочек, но мысли твои очень далеко отсюда.

– Я же сказал тебе, что сегодня у меня тест-драйв.

– Знаешь, что тебе надо? Тебе надо продуть трубы. Ты в моем городе, а поэтому позволь мне сделать звонок. Ты ведь сидишь сейчас в этом ресторане и не знаешь, что находишься всего в тридцати минутах езды от самой волшебной ночи в твоей жизни.

– И как

же ее зовут?

– Зовут? Послушай, все оказывается гораздо хуже, чем я предполагал.

– Меня всегда интересуют подробности, – пожал я плечами.

– Это я знаю, – согласился Куинн. – Ее зовут Божественная.

– И почему ты считаешь, что эта шлюха лучше, чем другие?

Его лицо опять скривилось в этой его улыбке, и я тоже улыбнулся.

– А у нее есть подружка для тебя?

– Подружку зовут Наслаждение.

– Божественное Наслаждение, неплохо… Они что, работают в паре?

– Не буду притворяться, что мне это неизвестно. – Куинн похлопал меня своей ручищей.

Какое-то время мы сидели молча, и я опять задумался о том, что иногда всего один телефонный звонок отделяет нас от кардинальных перемен в жизни. Глаза Куинна походили на глаза ребенка, который с нетерпением ждет, когда его поведут к стойке с мороженым.

– Какого черта, – сказал наконец я, – звони!

– Правда? Круто! Ты не пожалеешь!

Он отошел от стола, а через минуту вернулся, но не присел, а продолжал говорить стоя. Я услышал щелчок камеры.

– Только не говори мне, что ты меня только что не сфотографировал, – сказал я.

– Я сфоткал вон ту, с сиськами, – показал он куда-то за мою спину и, нажав несколько кнопок, закончил разговор.

Завершили обед мы настоящим сотерном, который был таким густым, что тек по языку, как сироп.

– И это называется вином? – спросил Куинн. – Ты меня разыгрываешь.

– Это именно так называется, и я тебя не разыгрываю.

– Вкус как у десерта. А что это такое?

– «Лафори Пейраге» [77] , – произнес я, демонстрируя свой французский прононс.

– Я бы никогда не смог произнести ничего подобного этими своими гребаными толстыми губищами, – заметил Куинн, – но я понимаю, почему это вино твое самое любимое.

– Знаешь, настоящие пуристы предпочитают «Шато д’Икем».

– Они просто ничего не понимают, – сказал мой друг.

Его телефон прогудел, он прочитал эсэмэску и подмигнул мне.

– Все в порядке. Девчонки уже волнуются!

– Взволнованные шлюхи – это что-то новое.

– Я же сказал им, что привезу звезду экрана.

– Не ври!

– Пришлось, потому что они уже были заняты.

– Постой-ка: они тебе не поверили, поэтому ты меня сфотографировал и послал им мое фото.

– А что мне было делать? – возразил Куинн. – Не посылать же им в самом деле фото той сисястой.

– А что, ее ты тоже сфотографировал?

Куинн ухмыльнулся.

– Ты поедешь в моей машине или будешь ехать в своей за мной? – спросил он.

– Я лучше поеду за тобой, – ответил я, подумав немного. – Мы, наверное, задержимся там, и к тому времени, как я освобожусь, стоянка ресторана может быть уже закрыта.