Чтение онлайн

— Я, Фраге, вами сегодня недоволен. Не установили контакт с чиновниками вонунгсамта, не организовали передачу квартир, подняли шум из-за нескольких пустяковых случаев. Для немецких чиновников в большинстве еврейских квартир нет ничего интересного, копеечное барахло растащит всякий сброд, а общине выставят счет на миллионы. Они только этого и ждут!

— Дай бог, чтоб вы были правы, — трясутся у Фраге отвисшие щеки. — Немецкие чиновники не пожелали со мною разговаривать, заместитель начальника вонунгсамта герр Трамф заявил: «Не суйте вонючий нос в дела, которые вас не касаются!». Я осмелился напомнить ему об ответственности общины за сохранность имущества освобождаемых

еврейских квартир. Трамф ответил: «Квартиры и имущество — наши, беспорядки — ваши. Евреи всегда виноваты!». О чем еще мог говорить с ним? И напрасно думаете, что я был только в богатых квартирах — был и в бедных. Знаете, что немцы придумали? Украинцам и полякам заранее выдают ордера на эти квартиры. Конечно, нарочно, чтоб выгоняли евреев, захватывали имущество, создавали беспорядок.

— Зачем это надо? — пожимает плечами Ротфельд.

— Для очередной контрибуции!

Чувствует Ротфельд правоту Фраге и не может понять в чем дело. Губернатор и так получит свое, зачем же создавать новые поводы? Вспоминаются рассуждения Граббе: никто не должен догадаться, когда кончается одна контрибуция и когда начинается следующая. Может, в этом все дело? Так ведь ту, баснословную, «контрибуцию» очень трудно собрать, с одного вола невозможно содрать две шкуры. Это с вола, а с еврея?!

— Ничего не поделаешь! — Ротфельд уже обращается не как начальник к подчиненному, а как к единомышленнику, как преследуемый к преследуемому. — У кого власть, тот диктует. И как бы ни было тяжело, надо помнить, что может быть значительно хуже. Городом не занимайтесь, только устройством евреев в нашем районе.

Устройство евреев! Поляки и украинцы — владельцы окраинных домиков — не спешат переселяться: не так просто бросить свое достояние, нажитое многолетним трудом. Требуют компенсацию, кто с деньгами, те платят. Как следует платят, ведь самое главное — крыша над головой. И он, Фраге, прикладывает руку: освобождаемые дома и квартиры мимо него не проходят — только идиот или сумасшедший может отказаться от денег. Он не идиот и не сумасшедший, золото в это архитрудное и архиголодное время гарантирует жизнь, не трудно представить, по каким ценам будут в гетто продаваться продукты. Сам еврей, понимает еврейские беды, но раз ничего изменить невозможно, каждый должен устраиваться так, как может. Смешно рассуждает пан Ротфельд о жилищном устройстве евреев, но дискутировать с ним ни к чему.

— Слушаюсь, пан председатель, примем все меры к устройству евреев. Только сами знаете наши возможности, один бог мог тремя хлебами накормить десять тысяч людей.

Откланялся Фраге, но Ротфельд задержал его: не находит спасения в своем одиночестве и своем неведении.

— Расскажите, пожалуйста, что происходит на улицах.

— Что на улицах! — Фраге снова охвачен ужасом. — По мостовым идут толпы евреев, ставших сегодня бездомными. Женщины тянут орущих детишек, на ходу кормят грудью младенцев. Видел, как везут и несут на носилках больных, инвалидов. И все тащат узлы, чемоданы, пакеты, много ненужных предметов. Хватали что попало. Какой-то мужчина нес стул, женщина — большую кастрюлю. Изредка встречались подводы: за большие деньги нанимают три и больше семей. Везут барахло, которому давно место на свалке. Не думают о том, что надо на чем-то сидеть, на чем-то есть, на чем-то спать. Ни о чем не думают, — и о чем думать, когда жизнь перестала быть жизнью? На Пелтевной хотел пройти в гетто — там скопилась большая толпа. Дошел до первого оцепления, шарфюрер проверил мой юден ратовские документ и советует: «Идите служебным ходом, в противном случае не отвечаю за вашу

ценную жизнь!».

— Спасибо, Фраге, больше вас не задерживаю!

Ушел Фраге, бродит Ротфельд по кабинету, лезет в голову предупреждение шарфюрера. Что происходит на переезде? Может, шарфюрер «подшутил» над Фраге, ведь на улицах города тишина и порядок. А может, входы в гетто — последний этап жизни львовских евреев? Может, юденрат и он, Ротфельд, только приманка для рыбы? А встреча с губернатором, а «контрибуция»? Тоже приманка! Зачем требовать у живых, можно все забрать у покойников. Если так, уже сочтены часы его жизни!

Схватил Ротфельд телефонную трубку:

— Гринберг, срочно зайдите!

Самуил Гринберг сразу явился. Бравый, на спортивной фигуре прекрасно сидит темно-синяя форма старой польской полиции. На левом рукаве — белая повязка с надписями на немецком, украинском и польском: «Комендант еврейской службы порядка». Еще у двери почтительно козырнул:

— День добрый, пан председатель!

«День добрый! А видел ли розовощекий упитанный боров, как начался этот день? Наверное, ничего не видит, кроме недавно надетой красивой формы». — Ротфельд подошел к Гринбергу, не здороваясь, спрашивает:

— Как организовала служба порядка прием новых жителей, что происходит у входов в еврейский район? Вы лично проверяете?

Гринберг разглядывает председателя: «Прикидывается или свалился с луны?»

— Молчите! Бездельничаете! — Вплотную подошел к Гринбергу, явственно слышится запах спиртного. — В такое время пьянствуете!

Посерел Гринберг, обмякли плечи, уже не кажется таким молодым и спортивным.

— Пан председатель! Я не бездельничаю, и мои полицейские не бездельничают. Мы принимаем входящих в гетто евреев, тех, кто может стоять на ногах, направляем на транзитные пункты. Многие передвигаться не могут.

— Почему не могут? — тут же понял неуместность вопроса.

— Потому что при входе в гетто евреев избивают. Сильно бьют, не всем удается зайти в еврейский район. Я не пьянствую, невозможно смотреть на то, что там происходит. А мне надо не только смотреть — работать.

Ротфельд долго наматывает на шею кашне. Надел пальто, пуговицы не попадают в петли. Справился с пуговицами, напялил шляпу.

— Пойдемте, Гринберг, на Пелтевную, хочу сам посмотреть, что там происходит.

Вышли на Пелтевную, не дошли до железнодорожного переезда, остановились вблизи.

Стоят на переезде друг против друга еврейские женщины — юные, молодые, вступившие в зрелые годы, в руках держат палки. За ними — полицаи с плетями. Стройная длинноногая немка в эсэсовской форме размахивает пистолетом:

— В еврейский район зайдут только победительницы, только они. Не будете сражаться — всех расстреляю. Итак: pa-аз, два-а, три!

Ряды недвижимы. Подходит эсэсовка к еврейке и спрашивает:

— Почему не сражаетесь? Неужели жить не хотите?

— Доченька, моя доченька умрет без меня, отпустите! — рыдает молодая еврейка, протягивая руки к эсэсовке.

Только теперь замечает Ротфельд трехлетнюю девочку, в страхе прижавшуюся к чугунному столбику. И эсэсовка заметила девочку, подошла, погладила по головке, дружелюбно объясняет еврейке:

— Тем более надо сражаться, за себя и за дочь! Молчит еврейка. Подошла эсэсовка, приставила дуло пистолета к затылку:

— Бей стоящую напротив подлюгу!

Катятся слезы, ничего еврейка не видит, не слышит, шепчет какое-то имя, может, дочери, может, бога, который допускает такое.

Прогремел выстрел, валяется на переезде еврейка; ребенок обхватил материнскую шею, истерично кричит: