Слой
Шрифт:
Что-то сегодня на меланхолию сшибает, заметил Константин. Настя постаралась, с самого утра запилила. Денег, видишь, в доме нету. Откуда им взяться-то? География – предмет не экзаменационный. Да нет, не в этом дело. Медея Арутюновна вообще музыку ведет, а как-то же умудряется: что ни праздник – к ней целая очередь с презентами. Столько натащат, что сына из дома вызывает. Там, конечно, одни конфеты, ну так ему, как мужчине, несли бы коньяк. Да пусть бы и конфеты – хоть для Насти радость. Строже надо быть, строже.
Панкрашин все не открывал. Костя позвонил четвертый раз – длинно, по-хамски, как звонят только менты и рекламные агенты. Оценил дверь – наскоком не взять: бронированная, сволочь, с двумя замками.
Внутри отчетливо передвинули стул, потом кто-то прошел в скрипучих ботинках – близко-близко. Он что, дома не разувается? Костя ощутил чье-то внимательное дыхание за дверью и позвонил снова. С той стороны перестали таиться и сдвинули массивный засов. Он сунул руку в карман и вернулся пальцем на спусковой крючок.
– Заходи.
Бандит. И даже удостоверения не нужно, по рылу видно, что бандит. Не лубочный персонаж с пудовой голдой на шее, – это нынче не модно, братки из Закукуйска и те, небось, цепей уже не носят – однако типаж вполне определенный. Взгляд – без страха. А кто сейчас не боится? Одни бандиты. И дураки.
– Заходи, – повторил крепкий человек в скрипучих ботинках и в таком же почти плаще, как у Константина. Разве что не из кожзаменителя.
Панкрашина в прихожей не было. Костя осмотрелся – однокомнатная, стандартной планировки. Все двери, включая кухонную, закрыты. Откуда-то послышался приглушенный плач и возня. Затем негромкий удар. Гости, стало быть. На улице он никого не видел. Давно ждут.
– Друг? Родственник? – Осведомился Крепкий, втаскивая его через порог и лязгая засовом. – Не вовремя ты, родственник, – с сожалением сказал он, подталкивая Костю к комнате.
– И много он вам задолжал?
– А ты что, спонсор? – Гыкнул Крепкий. – Деньги раздаешь?
– Иногда. Особенно тем, кто…
Теперь у Кости был повод обернуться, и он им воспользовался. Незнакомец ждал продолжения и заранее закипал, а под его плащом покачивалась тяжелая, свиной кожи, оперативная кобура – пустая. Пистолет уже в руке. Смешной и нерентабельный «Макаров». Стрелять не станет, он здесь не за этим. В отличии от Кости.
«Штайр» не шелохнулся, лишь звонко провибрировал: «то-то-тоц», и из груди Крепкого выплеснулись три коротких фонтанчика. Константин перехватил пистолет и проследил, как тело валится на дешевый торшер. Надо же, у них с Настей точно такой. Падая, Крепкий сбил абажур и раздавил лампочку.
– Что у тебя там? – Раздалось из комнаты. Это не Панкрашин. Другой голос – тоже без страха.
– «Скорую»! – Крикнул Костя. – Ему плохо!
– Ну, нах!.. Кому плохо?
В прихожую, застегивая ширинку, вылез еще один
– Ты, нах… – обронил он, натыкаясь взглядом на труп у стены. Его пальцы затеребили непослушную пуговицу, но глаза уже поднялись на Костю и вновь опустились на тонко курящийся ствол «Штайра».
Сберегая патроны, Константин выстрелил одиночным в ухо и потянул дверь. Крови, как он и думал, в комнате не было. Привязанный к стулу Панкрашин уморительно скакал на месте, а молодая, но совсем не красивая женщина – надо полагать, жена – рыдала в углу, вяло натягивая на живот изодранный халатик.
– Вы кто, милиция?
– Ага, – кивнул Костя. – Чего они хотели?
– Компаньон подставил… проценты идут… – замямлил Панкрашин, бестолково дергая толстую веревку.
– Что же вы раньше? – Всхлипнула женщина. – Надо было раньше…
– Почему не звали на помощь?
– Да кто придет-то?
– Ну я же пришел.
– Надо было ра-аньше, – завыла она. – Ра-аньше-е!..
– Сожалею.
– Развяжите меня, – попросил Панкрашин.
– Это успеется. Я хотел бы кое-что уточнить. Три фамилии: Нуркин, Немаляев, Кочергин.
– Норкин? Не знаю такого. Да развяжите же!
– Врешь. Кочергина, черт с ним, мог и забыть, а вот Нуркин… не верю.
– Вы не из милиции? – Запоздало насторожился Панкрашин.
– Федя, он не из милиции, – подтвердила женщина.
– Из Ополчения мы, – сказал Константин, присаживаясь на низкую софу. – Из Народного.
Федя изогнул брови в дикий зигзаг и выпучил глаза.
– Переигрываешь, полковник, – сказал, покачав головой, Костя. – Разве так удивляются? Это из детского утренника, а у нас с тобой пьеса для взрослых.
Он снял плащ и, аккуратно положив его рядом, поправил на плече винтовку – вместо предупредительного выстрела.
– Правда, правда, – засуетился на своем стуле Панкрашин. – Не знаю я никакого Норкина, клянусь!
– Он правда не знает, – поддакнула женщина.
– Слова, слова, слова… – разочаровался Константин. – Мне бы попозже зайти, чтоб вас сперва эти ухари обработали.
– Погодите, вы сказали – полковник? Я же сержант. Ха-ха! Сержант запаса!
– Ну и здоров ты врать, Панкрашин, – с укоризной молвил Костя, нажимая на спусковой крючок.
Передняя ножка стула расщепилась, и полковник грузно повалился набок.
– Второй будет в колено, – предупредил Костя. – Представляешь, как это больно?
Он на мгновение задумался: откуда? Откуда он про колени?.. И все же Константин не сомневался: пуля в чашечку – это невыносимо, это на грани болевого шока. А кроме боли – ужас от сознания того, что до конца жизни будешь хромать. И полковнику это известно не хуже. Впрочем, про конец жизни он тоже должен догадываться. В черном списке Народного Ополчения он стоит четвертым.