Сломанный мир
Шрифт:
— Бабушка! – закричала она и бросилась к той, чей земной путь завершился несколько лет назад.
— Внучка, дорогая, как я за тебя молилась, как я страдала, видя, что ты делаешь! – сокрушенно сказала старушка, у которой не было никаких признаков дряхлости и болезни, из-за которых она умерла.
— А что я не так делаю? – взвилась Дарья.
— Очень многое! У тебя муж священник. Вернись к нему, он без тебя погибнет!
— Петр меня предал! – резко ответила Дарья, и лицо ее стало почти таким же жестоким, как у леди Элизабет.
— Вот делай почаще перед ним такую рожу, глядищь он тебя и полюбит, — засмеялась бабушка, ожидавшая такой реакции.
—
— Смеяться нечему. Сейчас решается судьба и вас обоих и вашего ребенка. Первые шаги будут как в этот кустарник и по этим колючкам. А дальше вас проведут…
— Прозрачный?
— Что ты, внучка, как называешь своего Ангела–Хранителя! – укоризненно покачала головой бабушка. – И он тоже, но вам с Петром нужно обязательно поехать в город Большой к отцу Григорию. Расскажи ему свои сны, а отец Петр пусть все расскажет про Элизабет – отец Григорий очень хорошо ее знает…
— А если Петр не захочет ехать?
— Захочет.
Дарья опустилась на колени перед бабушкой, и уткнулась головой ей в колени.
— Как же все тяжело! – вздохнула она.
— Ничего, внучка, все образуется. А сейчас попей парного молочка…
Дарья взяла большую кружку, выпила как в детстве половину и… проснулась у себя дома в кровати. Была еще глубокая ночь, но женщина включила компьютер и полезла в интернет узнать, кто же такой отец Григорий из города Большой…
Исцеление
У отца Петра после последней встречи с Элизабет, которую он знал, как Эльзу Рудольфовну, все развивалось по тому сценарию, который она прокрутила у себя в голове на прощание, потеряв всякий интерес к молодому священнику, которого считала уже погибшим.
Петр жил один, много пил, был запрещен в священнослужении, стоял вопрос о лишении его сана. Он очень удивился, увидев Дашу. Узнав, что у нее другой мужчина, возненавидел жену страшно, казалось, увидит – убьет, особенно после того, как та сказала, что у их ребенка новый отец. Но порой Петр успокаивался и смотрел на ситуацию под другим углом: не начни он бегать за Эльзой, и не было бы ничего… Однако, когда Дарья постучала в его дверь, священнику, потерявшему прежний лоск стоило больших сил, чтобы сдержаться и не сказать ей что-то уничижительное: они ведь еще и не развелись до сих пор…
— Петя, — предупреждая возможную агрессию, скороговоркой сказала Дарья, — я должна сказать тебе что-то очень важное. У меня никогда не было другого мужчины!
— Но… — Петр вдруг обмяк, злоба и обида, дававшие ему силы держаться последние месяцы, разом его оставили. – Но… почему?
— А мне не обидно было…
… Пересказывать их разговор, состоявший из междометий, слез и поцелуев, вряд ли интересно. Но на другой день, когда Петр немного пришел в себя, они поехали в город Большой, в котором в храме при интернате настоятелем служил отец Григорий.
— Ну что он может мне сказать? – хорохорился Петя, почувствовавший себя вновь заслуженным отцом Петром, который любому священнику даст фору.
Но отец Григорий, который принял их очень доброжелательно, нашел что сказать и Петру и Дарье. Он знал все, что им нужно было узнать и говорил очень просто, но так веско, что жизнь их перевернулась.
Еще до того, как подойти к нему, супруги стали невольными свидетелями его разговоров в храме с женщиной средних лет, которой приснился покончивший с собой брат, и с каким-то еще достаточно молодым ученым (так потом настоятель зачем-то сказал им про него), которому приснился его умерший,
Долгим был и разговор с супругами. Он сказал им все так, что не было уже никаких вопросов. А напоследок отец Григорий добавил:
— Отец Петр, тебе сейчас это может показаться странным, но тебе предстоит стать настоятелем в этом храме совсем скоро. Запрет с тебя снимут. Я не смогу тебя учить, да ты и не хотел бы, чтобы тебя кто-то учил. Книжные знания у тебя есть, жизненные придут. А в отношении Эльзы – тебе предстоит помочь ей найти путь ко Христу – это твой крест…
И, увидев, какими ревностью и гневом вспыхнули глаза Даши, добавил: — О, она будет совсем иной! Внешне особенно… Да и не Эльза ее будут звать…
Гнев Свинчутки
Борух Никанорович никогда не позволял себе эмоций внешне, но расправа с провинившимися была жестокой, милосердия супергерой не знал. В его кабинете навытяжку стояли Лепрекон и какая-то дряхлая старушка.
— Что же, Черномор Карлович, — вкрадчиво начал Свинчутка с такими интонациями, что даже этот злобный гном затрепетал, — как вы осмелились на такую вещь без моего разрешения?
— Мы хотели сделать сюрприз… доказать…
— Сюрприз? Хороший сюрприз! Я только что из того мира, в который вам еще предстоит попасть, совсем в ином качестве заметьте! Там шестьсот шестьдесят шесть совещаний уже прошло на разных уровнях из-за вашей самодеятельности!
— Но вы же положительно смотрели на возможность человеческих жертвоприношений! – попробовал оправдываться Лепрекон.
— Разве таких? Разве, чтобы это был мученик за Христа? Не, ну вот идиоты! – Свинчутка сокрушенно покачал головой. – Итак, что вы сделали. Вы, по вашему мнению заманили, а на деле он пришел добровольно, Григория Александровича в вашу ритуальную рощу, сказав, что речь о жизни и смерти Элизабет. Кстати, духи, которые нужны друидам, теперь в этой роще жить не смогут долго… Но это я уже к слову… Его связали, били, а он не сопротивлялся, а потом одна дура, которой еще большие дураки сказали, что она станет вновь вечно двадцатилетней после того, как умоется кровью того, кто у нее молодость отнял, втыкает ему нож Мерлина (кто придумывает такие названия!), целясь в сердце, а попадая в поджелудочную! И что делает Григорий Александрович, умирая? Он не говорит, что прощает и тому подобное, что можно было бы истолковать двояко; он прямо молится о том, чтобы им в вечности быть вместе с Элизабет… А за нее там еще один ходатай нашелся – некий Иоанн, сэр Джон, в прошлом…
Свинчутка пристально посмотрел на старушку:
— Ну что, Елизавета Ивановна, вас теперь и не узнать…
— Почему Ивановна? – тихо спросила та.
— Так по вашему новому российскому паспорту, который я оформил. В честь сэра Джона, так сказать. Да уж, постарались вы на славу: не на двадцать лет помолодели, а постарели почти на тридцать… Но вы не наша, вы теперь принадлежите Григорию Александровичу; впрочем, у вас есть свободная воля. И я очень надеюсь, что вы взбунтуетесь, и вернетесь ко мне. Но вы ведь знаете, что я зову вас, чтобы издеваться над вами, а тот вами жил… Впрочем, возможно, это и дает шанс, что вы вновь захотите мне служить? Если я вообще вас возьму…