Слезы Рублевки
Шрифт:
— У тебя завтра я.
— Ты много на себя берешь, — сказала она. Но в ее голосе недоставало уверенности.
Блестели окна гостиницы «Юность». Или бывшей гостиницы — Анастасия не знала, что там сейчас. Рядом не менее активно отблескивал кубик офиса французской косметической фирмы.
По реке проплыл еще один — издали уже очень уютный — пароходик, морща за собой воду.
— Я беру на себя тебя, — сказал Виктор, стоя чуть сбоку и за спиной. Она не видела его лица.
Было тихо и сонно. Начинало темнеть. Шпиль Университета
Он слишком уверенно сказал… Тем более она не должна растаять сегодня. Он слишком уверенно ведет себя. Но это он не узнал ее в метро…
Где-то на деревьях попробовал голосишко соловей. Анастасия вдруг замерла:
— Ой, Витя… Я так давно не слышала соловья!
Это было чудо какое-то. Откуда он взялся тут, в Москве?
Виктор посмотрел на нее. Настя затаенно улыбалась, подняв лицо.
Трава под деревьями была густой и пахучей. С этой полянки соловья было слышно отчетливо.
Настя села в траву по-турецки. Виктор повалился рядом с ней. Сорвал травинку, поднес к лицу, растер между пальцами. С наслаждением вдoxнyл запах зелени.
Соловей пел, казалось, только для них.
— Настя, — глухо позвал Виктор.
— Ты нашел наконец, что сказать мне? — отозвалась она.
Зря. Зря — так. Но он был мужчиной. А она привыкла так разговаривать с мужчинами.
— Я не искал.
Пауза.
— Я просто помнил.
— Ты помнил — что? Меня ведь ты не помнил…
По левой штанине его джинсов деловито ползла божья коровка. На полпути она остановилась, расправила крылышки и пропала.
— Ты не вернешься, сказала ты тогда.
— Ты меня не любишь, сказала я тогда тоже.
Боже, зачем она упрямится! Ведь все эти годы она ждала его!
— Да. Ты сказала так…
Он взглянул на нее черными, будто вода в колодце, зрачками.
— Ты была права. Я не чувствовал боли тогда, в Серебряном Бору. Я чувствовал потерю, но боли не было. Я словно сидел на чужом месте в кино, и тут пришел контролер и согнал меня. Я освобождал место возле тебя тому, кто мог любить тебя сильнее. До боли.
В душе у Анастасии будто что-то упало, нечто давно накренившееся, и разбилось.
— Мне казалось, что и ты не меня любила. А то, что создала из меня в своем воображении. Любила мечту свою… Поставила меня на определенное место в душе… а место оказалось чужое…
Какие же мужики дураки! Даже самые проницательные!
Он… да, он верно уловил то, что было в ней вначале. Да, она немножко создала его в себе — и затем завоевывала шаг за шагом.
Вот только в ходе битвы нападавший сам постепенно становился жертвой. Война шла по обе стороны фронта — оказалось, она завоевывала место и в своей душе. Ему. Для него. И когда они расстались, именно ее душа осталась оккупированной…
— Поэтому ты постарался забыть меня.
Господи,
— Я не старался, — торопливо ответил он. — Из всех девчонок из института в памяти сохранилась ты одна. Ты только далеко спряталась…
— Так далеко, что ты не сразу узнал. Хотя смотрел прямо на меня, когда разговаривал по телефону…
Он усмехнулся — осторожно, чтобы не задеть.
— Глаза были повернуты вовнутрь, только и всего. Проблемы у меня…
Помолчали. Казалось, он подыскивал слова.
— Я побежал тогда за тобой. Я быстро остыл. И побежал искать тебя. Но не нашел. Хотел подойти на следующий день. Но подумал, что так лучше. Я не был готов к любви, а ты могла еще встретить своего принца. А я им не был. На яхте с алыми парусами я был бы в лучшем случае боцманом. Зачем возвращаться? Чтобы принести разочарование, раскаяние? Ведь я сидел на чужом месте. И однажды ты это поняла бы. И до конца жизни мучилась сознанием совершенной ошибки?
Глупое положение… А ты знаешь, я не люблю глупых положений…
Эх, разлетелись осколки от чего-то разбитого в душе… Для чего он это снова говорит? Чтобы оправдать новый свой уход? Вот сейчас, через минуту?
— Пошли, — сказала Настя.
— Подожди капельку, — Виктор положил руку ей на руку. — Еще одно слово, — сказал он.
Помолчал тяжело.
— Я все эти годы не заглядывал в карман. А сегодня вдруг увидел, что тот билет в кино был в нем. Все эти годы лежал. Я зря испугался контролера. Я ошибался. И уступал неведомому другому свое место. Свое. И только сегодня я это увидел…
Настя сидела замерев.
— Ты сказала тогда: «Ты не вернешься…» Настя, я вернулся.
Она вздохнула.
— Ты знаешь, сколько серий прошло в том кино, пока ты не заглядывал в свой карман? — спросила она.
— Настя… — сказал он. — Настя, — повторил он. — Настя, позволь мне вернуться…
Лариса Владимирская кипела всю дорогу, пока ехала домой после столкновения возле супермаркета. «Твари, твари, твари!» — в отчаянии извивалось в ее мозгу только одно слово. И еще — что-то неопределенное, но сводящееся к одному простому решению: «Ну, я вам задам!»
Ее редко кто так унижал. Было дело, еще в школе. Когда она писала записочки с признаниями в любви одному из одноклассников. А он втайне заключил пари с приятелями, что сумеет раздеть ее при первом же свидании. И сумел, скотина! Хорошо еще, на большее она тогда не согласилась! А в это время приятели его фотографировали их через щелку двери из соседней комнаты.
Фотографии потом всплыли в школе…
Но ничего, она славно отомстила! Спорщика подстерегли ее знакомые ребята. Из шпаны. Из ее двора. И поставили гаденыша на такой счетчик, что тот был вынужден сначала едва ли не половину родительского имущества из дома вынести, а затем связаться с перетасовкой наркотиков. На чем и погорел, попав в колонию.