Слепящая тьма
Шрифт:
валяйте дальше побольше подробностей
Он, без сомнения, сидел на койке и нервно пощипывал офицерские усики. У него обязательно были усики с лихо закрученными вверх концами. Вот невезение - этот чертов поручик связывает его с другими заключенными, так что ему придется угождать. О чем говорили между собой офицеры? О женщинах. Ну, и конечно, о лошадях. Рубашов потер пенсне о рукав, потом добросовестно отстукал продолжение:
бедра как у дикой степной кобылицы
И замолчал: его фантазия истощилась. Больше он ничего придумать не смог. Но Четыреста второй был явно счастлив.
великоле...
невнятно простучал он. Он, без сомнения, радостно ржал - и поэтому не смог закончить слово; но в рубашовской
валяйте дальше, попросил поручик.
Однако рубашовская изобретательность иссякла.
хватит,
холодно простучал он - и тут же пожалел о своей резкости. Ведь это связной - его нельзя оскорблять. К счастью, Четыреста второй не оскорбился.
прошу вас,
лихорадочно отстукал он.
Рубашов больше не считал удары: они автоматически превращались в слова. Он как бы слышал голос соседа, умолявший его об эротическом вдохновении. Мольба продолжалась:
дальше прошу вас
Да, он был еще очень молоденьким - скорее всего сын эмигрантов, посланный на родину с фальшивым паспортом, - и теперь он, видимо, ужасно страдал. Он вставил в глаз свой глупенький монокль, нервно пощипывал офицерские усики, обреченно смотрел на беленую стену...
прошу вас
...беленую голую стену - и вот уже пятна сырости на известке приобрели очертания обнаженной женщины с бедрами, как у дикой степной кобылицы, и грудями, что чаши с пенным шампанским.
прошу вас дальше прошу вас прошу вас
Возможно, он стал коленями на койку и протянул руки - как Четыреста седьмой, когда он тянулся за пайкой хлеба.
И сейчас Рубашов наконец-то вспомнил, где он видел этот молящий жест худых протянутых рук... П и е т а!
9
Пиета... Северогерманский город, картинная галерея; понедельник, утро. В зале ни души, только он, Рубашов, да молодой партиец, пришедший на встречу, - они сидели на круглом диванчике, окруженные тоннами женской плоти, когда-то вдохновлявшей фламандских живописцев. Страна замерла в тисках террора 1933 года; вскоре после встречи Рубашова арестовали. Движение в Германии было разгромлено, объявленных вне закона партийцев выслеживали, ловили и безжалостно убивали. Партия распалась: она походила на тысячеголовое умирающее животное - бессильное, затравленное, истекающее кровью. И как у смертельно раненного животного бессмысленно, в конвульсиях, дергаются конечности, так отдельные ячейки Партии корчились в судорогах последнего сопротивления. По всей стране были рассеяны группки, чудом уцелевшие во время катастрофы, и вспышки подпольной борьбы продолжались. Партийцы встречались в лесах и подвалах, на станциях метро, вокзалах и полустанках, в музеях, пивных и спортивных клубах. Они постоянно меняли квартиры и знали друг друга только по кличкам. Каждый зависел от своих товарищей, и никто никому ни на грош верил. Они тайно печатали листовки, пытаясь убедить себя и других, что борьба продолжается, что они еще живы. Они прокрадывались в улочки предместий и писали на стенах старые лозунги, пытаясь доказать, что они еще живы. Они карабкались на фабричные трубы и вывешивали наверху свои старые флаги, пытаясь доказать, что еще живы. Немногие решались читать листовки - это были послания мертвецов; лозунги стирали, флаги срывали, но и те и другие появлялись снова. Потому что во всех районах страны оставались разрозненные группки людей, метко называвших себя "предсмертниками", которые посвятили остаток своей жизни доказательству того, они еще живы.
У этих группок не было связи - Партия агонизировала, - но они действовали. И их конвульсиями пытались управлять. Из-за границы прибывали респектабельные дельцы с фальшивыми паспортами и тайными инструкциями Курьеры. Их ловили и убивали. Вместо
Пиета... Рубашов расхаживал по камере, забыв о существовании Четыреста второго, - он перенесся в картинную галерею с запахом пыли и паркетной мастики. Он приехал на встречу прямо с вокзала - за несколько минут до условленного срока. Он был уверен, что не привел "хвоста". Свой чемоданчик с образцами продукции датской фирмы зубоврачебных инструментов он оставил в камере хранения. Сидя на круглом плюшевом диванчике, он рассматривал сквозь пенсне холсты, заполненные женскими телесами, - и ждал.
Молодой человек, известный как Рихард, возглавлявший партийную группку города, опаздывал уже на несколько минут. Он никогда не видел Рубашова - так же как Рубашов не видел его. Опознавательным знаком служила книга, которую Рубашов держал на коленях, - карманное издание гетевского "Фауста". Наконец молодой человек пришел: он увидел книгу, пугливо огляделся и присел на край плюшевого диванчика - примерно в двух шагах от Рубашова; свою фуражку он положил на колени. Молодой человек работал слесарем, но сейчас он надел воскресный костюм, потому что посетитель в рабочем комбинезоне неминуемо привлек бы к себе внимание.
– Я не мог прийти в назначенное время, - проговорил молодой человек, извините.
– Ладно, неважно, - ответил Рубашов.
– Давайте начнем с состава группы. Вы захватили список людей?
Молодой человек, известный как Рихард, покачал головой:
– Какие там списки! Адреса и фамилии я знаю на память.
– Ладно, неважно, - сказал Рубашов.
– Хотя и вас ведь могут арестовать.
– Список-то есть, - ответил Рихард.
– Я отдал его на хранение Анни. Она моя жена, вот какое дело.
Рихард умолк и сглотнул слюну, резко дернулся его острый кадык. Потом он поднял глаза на Рубашова - в первый раз с тех пор, как пришел, воспаленные, немного навыкате глаза с белками в сетке розоватых прожилок. Его худые щеки и подбородок покрывала невыбритая утром щетина.
– Они ее забрали, сегодня ночью, вот какое дело, - проговорил Рихард, по-прежнему глядя в глаза Рубашову, и Рубашов прочел в этом взгляде надежду, что он, Курьер Центрального Комитета, совершит чудо и спасет Анни. Рубашов потер пенсне о рукав.
– Вот как? И список попал в полицию?
– Да нет, - ответил Рихард, - не попал. Когда они пришли ее забирать, в квартире была еще моя свояченица, и Анни успела передать ей список, вот какое дело. Свояченица - наша; зато у ней муж служит в полиции, вот какое дело; ее не тронут.
– Ладно, неважно, - сказал Рубашов.
– А вы что делали во время ареста?
– Меня там не было, - ответил Рихард, - я уже три месяца не живу дома, вот какое дело. У меня есть друг; ну и вот, а работает он киномехаником, и, когда вечерние сеансы кончаются, я пробираюсь спать в его будку. Я залезаю туда со двора, по пожарной лестнице... И кино бесплатно.
– Он умолк и сглотнул слюну.
– Мой друг и Анни давал билеты, бесплатно; а она, как потушат свет, все оборачивалась и смотрела назад. Меня-то она разглядеть не могла, зато я иногда видел ее лицо - если на экране было много света, вот какое дело...
Рихард умолк. Напротив них висела картина, изображавшая сцену Страшного Суда, - кудрявые херувимы с жирными задами выдували из труб грозовые вихри. Слева виднелся рисунок пером какого-то старого немецкого мастера, но он был закрыт, головой Рихарда и спинкой зеленого плюшевого диванчика; Рубашов рассмотрел только руки Мадонны - худые, протянутые вперед руки с чуть согнутыми, сложенными горстью ладонями да кусочек пустого заштрихованного неба. Рихард все время сидел неподвижно, немного склонив обветренную шею.