Чтение онлайн

— Да ди-эрвой портят, вот что! — сказал Долф. Если бы ему объяснил кто-нибудь насчет пыли, что плавает в воздухе над монастырем, — пыли, которую удерживает здесь заклинание, но действию схожее на тот же ди-эрвой, — и из-за которой дурной воздух в дыме превращается в другой воздух, уже не отравный, — если бы ему объяснили все это, вряд ли оно б помогло. Да Долф — приблизительно — это и понимал. Южане тоже знают, в чем тут хитрость, а все-таки применяют эту хитрость друг для друга, стало быть, она и от знающего помогает. Он понимал это, и все равно испытывал интерес. Даже и не только практический. Это ведь бесит — когда натыкаешься на непонятное. Непонятное и потому неподвластное. Долф Увалень был спокойный человек и потому не бесился, а просто чувствовал себя неуютно.

И потом, это заставляло

его думать еще о кое-чем.

— Это Знающей известно, — стоя над ним, сказал Фольви. — Вот увидишь ее когда-нибудь — спроси. — И он полудурашливо усмехнулся, слышно было по голосу. — Она ведь о т в е ч а е т.

— Голова, а в голове — Зеленый Ветер, — добродушно прогудел в ответ Долф.

На самом-то деле племянник у него ходил, что называется, в строгой упряжке. Ничего особенного в этом Фольви не было — парень не сказать чтоб большого ума, рослый, силою не обижен (рыхловат только), глаза такие голубые, что аж прозрачные, в веснушках и белокож так, как у очень рыжих людей бывает, даже загар никак к нему не прилипал, только кожу лущил слой за слоем.

— Она-то ответит, — продолжал Долф. — Да ведь ее слова еще понять надо. И вот как ты собираешься понимать их, Фольви? — тут же спросил он.

— Н-ну… Обойду мудрых людей, чтоб растолковали.

— Хорошо хоть разумеешь, что за советом надобно будет пойти, — удовлетворенно сказал Долф.

Помолчав немного, он добавил:

— От доброго совета — да уж — никому еще не было худо.

А потом сказал:

— Я вот думаю, если б Гэвин был здесь, он бы тоже не сумел управиться. Он эту хитрость тоже не понимает. — Долф сказал это очень просто. Он думал о Гэвине — и говорил то, что думал, вслух. Вот какой он был человек! А ведь на этих кораблях — точно сговорились все! — не поминали с самой Кажвелы про своего предводителя, а если поминали, то «обходными словами» вроде: «тот, кто сидит на Кажвеле», точно про злобного духа или страшную примету, о которой жутко ронять в воздухе слова.

Скелы об Йолмурфарас и о Злом походе утверждают согласно, что Рахт был молчалив эти дни.

Огибая остров, они возвращались опять к Королевской Стоянке.

Пристань для желанных и приглашенных гостей острова обустроена была на южном берегу. Тот же залив, который, должно быть, никогда не станет портом острова Мона, зовется Королевская Стоянка, с тех пор как Дьялваш Мореход — когда был здесь — держал в нем свои корабли. Между двумя языками скал вытянулась бухта с глубоким дном, в конце которой у берега намыто немного гальки. Бухта хорошо закрыта от всех ветров, кроме северо-восточного. Для пристани она мало годится, потому что скалы слишком высоки и через них трудно проложить дорогу; они так закрывают весь остальной остров, если смотреть снизу из бухты, что весь мир кажется состоящим из черных скал, бакланов и поморников, взвившихся в воздух от приближения кораблей, и из Трона Модры, нависающего своей заснеженной головой, теперь уже чистой и белой, как умеют быть белыми только горы.

Они поставили корабли в Королевской Стоянке, и теперь этого никому было не отменить, пусть даже расколется земля. Трон Модры взорвется и сожжет все живое вокруг себя, небо пусть рухнет на землю, и Гэвин, сын Гэвира из дома Гэвиров, пусть что хочет, то и думает об этом теперь.

Все здесь знали, что именно так будет сказано в скелах: «Они поставили корабли в Королевской Стоянке».

Стремительно заведя суда в узкую бухту, они сразу перестали спешить.

Насколько можно понять, эта высадка была мало похожа на то, как обычно велось у северян. На До-Мона в тот день высаживались спокойно, основательно, по-хозяйски. Как дома. Это был показ силы настолько же, насколько осознание ее. Правда, люди с лодки Долфа Увальня, скользнувшей вперед для разведки, уже сторожили на гребне скал над Королевской Стоянкой, откуда открывается сразу почти весь остров, кроме юго-западного склона монской горы.

На востоке, за обводами стен, казалось, стояла еще одна гора — Храм Огня. Отсюда он был виден, тогда как снизу, от воды, стены закрывают его.

Оказывается, этот храм был еще огромнее, чем стены. Нет, они, конечно же, все слышали скелы о плаваниях Дьялваша Морехода в южных морях.

Но одно дело — слышать, а другое — поверить собственным глазам.

Говорят, когда войско Айзраша оказалось перед Симорой — а ведь о нем тоже слышали рассказы и знали многое от той части войска, что прежде служила здесь, — один из вождей (Улхот по имени) сказал:

— Если бы я раньше знал — что она такая!

Впрочем, добавил вскоре:

— Если бы я знал, что она такая, — я б не только телеги, я б с собой сани взял!

Это в смысле, что богатства, мол, здесь так много — до зимы не увезти; и коли посмотреть на то, что в руинах императорской столицы до сих пор находят вещи, ради каких затевают поиски, — Улхот тогда был полностью прав.

Наблюдателям из людей Долфа Увальня тоже подумалось о том, что они, пожалуй, взяли бы с собой сани.

Остров лежал, все еще залитый солнцем, в то время как тень от Трона Модры уже начала поворачиваться в сторону Королевской Стоянки под высоким небом, но которому начинали бежать с юга набухающие облака. Из-за пыли, висящей в воздухе, каждая краска на нем казалась ровно размазанной, без полутонов и оттенков, будто залившей прочно место, отведенное ей, и весь остров был точно роспись на доске под матовым лаком. Может быть, им так казалось оттого, что все еще невероятно и невозможно было поверить: в самом ли это деле стены монастыря Моны всего-навсего в четырех полетах стрелы.

Багрово-кирпичные (в черных подтеках) стены, белые остатки поселка у них почти под ногами, направо оливково-серо-зеленые рощицы (и черные яркие пятна в них), бело-сизый пар над ближайшей гейзерной долиной, не видный за ним склон Трона Модры, освещенный солнцем, и видный — еще правее — склон, перечеркнутый резкой синей тенью, зеленое море, синее-синее небо и совсем вдали — черно-синий берег острова Ол.

Это и вправду было как картина. Если бы люди Долфа Увальня разбирались в картинах на доске или на шелку.

Для молодого прислужника, наблюдавшего через Глаза за этой высадкой, она тоже выглядела почти как картина. Наверное, потому, что была видна очень далеко и сверху как копошение букашек, — так, как она видна с Трона Модры.

За почти четыре месяца (после того как прорвались-таки на остров и загнали его защитников в стены монастыря) люди Бирага, которым было почти всем нечего делать, кроме как слушать грохот камней от катапульт, — убивали время не только тем, что дулись в «вертушку», ссорились, рубили на дрова все, что могли, и стреляли на мясо все, что могли. Но еще и тем, что естественно для людей, полных ненависти к вещам, которые убивали их. К тому же часто это увлекательное занятие — искать, и выглядит оно куда красивей, нежели ссоры и ругань от нечего делать; кроме того, для человека, не полностью потерявшего к себе уважение, разрушать творения рук человеческих — вообще одно из самым увлекательных на свете занятий, в особенности если эти творения непонятны и чужды, а руки принадлежат врагу. А с другой стороны, параболические зеркала, например вынутые из Глаз, — вещь несомненно дорогая и ценная, и на острове Иллон, Бугене или Гарзе ее отхватят с руками, если удастся туда довезти. Поэтому работающих Глаз на Моне осталось четыре штуки — те, что были установлены высоко на склонах Трона Модры. Да люди Бирага и тех бы не оставили — они и туда пытались забраться, рассчитывая на козье жаркое, — но Хозяин Горы — демон действительно не из общительных и любит, чтобы с ним обращались почтительно, как Настоятель Баори, к которому он приходил стариком с длинной густой шерстью на козьих ногах, диким взглядом и спутанными волосами.

Этого не было видно — как из расщелины, уходящей корнями далеко в глубины горы, где в вечном кипении магмы, подземной воды и напряжений непостижимо живут недра, — из расщелины, одной из тех, где Хозяин Горы любит спать в полуденный час, — вырвалось, точно выдохнутое грудью великана, прозрачное без цвета и запаха облачко, такое же, как те, что заставляют зверей перед землетрясением от ужаса сходить с ума. Но бесстрашные секирники, поплевывавшие на любую опасность, законы и королей, когда это облачко коснулось их, слетели с горы, как ошпаренные, и больше далеко наверх никто не забирался. В конце концов, они сюда явились не ссориться с демонами.