Следы на воде
Шрифт:
Унтер-офицер подытожил:
– Извольте видеть, герр поручик: он дурачок. Учили его говорить как положено, да без толку. Прикажете наказать?
– Ни в коем случае, что вы... Боец, скажи: кого именно спасет бог?
– Всех до единого! И вас, герр поручик, и меня, и унтер-офицера, и генерал-фельдмаршала.
– А неприятеля – тоже спасет, да?
Солдат задумался в поисках ответа.
– Бог – вседобрый и всемилостивый. Не может он спасти врагов. Хороших людей спасет, а врагов – никак нет.
Дитрих ухмыльнулся, слегка завидуя солдату. Вот, оказывается, как просто договориться с
– Благодарю за службу, боец.
Он двинулся дальше вдоль шеренги, без вопросов миновал пару солдат, проверил амуницию третьего, обронил похвалу… А перед четвертым остановился и стал разглядывать. Чем-то этот камень привлекал внимание. Быть может, чертами лица? Резко очерченные скулы, темные цепкие глаза, черные волосы – не похож на дангарца. Но это и не диво: каждый третий камень – иноземец. Много их пригоняют из походов… Как вдруг Дитрих заметил, и поморгал от удивления. На шее этого стрелка не было цепи!
Всем рабам положено носить цепочку, а на ней – святую ношу. Они носят, и ворот держат расстегнутым, чтобы было видно. Больше того, гордятся своим камушком: это же символ божьей любви и заботы. «Кто камень носит, того пуля не скосит». «Молодым кремень таскал – старым на печи лежал…» Но этот солдат не имел цепи.
– Ты что… амм... вольный?
– Никак нет, - сказал стрелок и расстегнул мундир.
Затем расстегнул рубаху, развел в стороны. Дитрих увидел свою ошибку: цепь все же имелась, только иного рода. Шею стрелка опоясывал тонкий бурый рубцеватый шрам – такие остаются от сильных ожогов. Шрам состоял из колечек, соединенных одно с другим. Он мог появиться лишь одним способом: на шею рабу надели раскаленную докрасна цепь. Концы шрама спускались от шеи к груди. Там, где обычно висит защитный камушек, у этого человека багровела надпись «НЕ УБИЙ», выжженная на коже каленым железом.
– Святые души… - выронил Дитрих.
Стрелок пожал плечами:
– Не болит.
Он заметил сочувствие Дитриха. Чтобы скрыть свою мягкость, поручик велел:
– Фузею к осмотру!
Солдат сказал, протягивая оружие:
– Все исправно, герр офицер, но это неважно. Я никогда не стреляю.
Он говорил с иноземным акцентом и, видимо, путал слова. Дитрих уточнил:
– То есть, не стрелял прежде, да?
Вмешался унтер:
– Позвольте пояснить, герр поручик. Он неспособен убивать, так его воспитали. Будучи поставлен в боевой строй, производит выстрелы не в сторону врага, а в небо.
– Интересненькое дело! Зачем же он здесь?
– Герр поручик, это самый ценный солдат моего взвода. Силен, как бык, и вынослив, как паровоз. Перенести провиант, наколоть дров, вырыть землянку – всю грубую работу делает за троих! Стрелять надо редко, копать – часто, а копает он как сто чертей с лопатами!
– То есть, амм... лучший боец взвода – это человек, неспособный убивать?
– Так точно, герр поручик!
Теперь зависть Дитриха стала болезненной.
Он велел стрелку застегнуться и осмотрел прочих бойцов. Они не вызвали интереса, да и, по правде, стемнело так, что впору спутать фузею с мушкетом.
– Смотр окончен. Все в порядке, возвращайтесь к ужину.
– Благодарим, герр поручик! – ответил Гельб.
– Наша служба – наша гордость! – хором прокричал взвод.
–
– Так точно. Неубий!
Стрелок со шрамом вышел из строя.
Блаженный подпрыгнул на месте:
– Я, я, можно я!
– Ты тоже, - согласился унтер.
Колодец располагался самым странным образом из возможных: внутри холма. Сбоку в склон было врыто строение: то ли амбар, то ли холодный погреб. Фасад торчал наружу, нутро уходило вглубь холма. Теперь фасад развалился, но подземные помещения уцелели. Пройди в щель между обрушенных балок – и попадешь туда.
Дитриху не было нужды забираться в эту нору, однако из интереса он пошел вслед за стрелками. Задевая макушками просевший потолок, добрались до колодца. Тот не имел ограды – просто дырка в полу, над которой подвешена лебедка. Милош светил фонарем, пехотинцы принялись за дело. Спасение ревностно завладел лебедкой. Когда повесил ведро на крюк и принялся крутить рукоять, на лице его отразилось счастье.
– Водичка – божья сестричка! В водице наше спасение!
Неубий подавал и принимал ведра, Дитрих с Милошем – ждали. Настал лучший момент, чтобы поговорить.
– Скажи-ка, - спросил Дитрих, - ты правда неспособен убить человека?
– Правда.
– А если случайно? Скажем, стрелял в руку, но попал в грудь?
– Я совсем не стреляю в людей.
– А если… амм… я прикажу?
– Виноват, герр поручик.
Многим офицерам на месте Дитриха захотелось бы испытать его на прочность. Приставить пистолет к затылку, сказать: “А ну, убей того камня, или я тебя!..” Дитрих в этом смысле отличался от других офицеров.
– Ты понимаешь, боец, что твоя особенность – это редкая привилегия? Вот я не могу не убивать: прикажут – открою огонь. И Милош выстрелит по приказу, и Спасение, и Гельб, и каждый дангарец на сотни верст вокруг. Даже генералы отличаются лишь тем, что бьют чужими руками, а не своими. Но ты, солдат, имеешь право не убивать! Возможно, ты один такой во всем нашем войске!
– Не я так решил, - процедил стрелок, коснувшись шрама на груди.
– Да, твой прежний хозяин был очень жесток. Тебя подвергли безжалостной пытке. Я сочувствую тебе, но также и завидую. Ценой прежних мучений ты получил право выбора! Я не выбираю, убивать или нет. Ты – можешь!
– Ошибаетесь, герр офицер. Я тоже не выбираю.
Дитрих склонил голову, в полумраке присматриваясь к этому человеку.
– У тебя забрали одно, но возместили другим. Отняли волю, зато дали право быть хорошим человеком. Думаю, тебе повезло: обычно нас просто лишают чего-нибудь, без возмещения.
Стрелок ухмыльнулся, обнажив зубы:
– Поменяемся, герр офицер?
Дитрих спросил с удивлением:
– Неужели ты бы согласился? Тебя же сделали безгрешным! Разве отдал бы это за мое положение?
– За свободу.
– Ошибаешься, солдат. Какая у меня свобода...
Тем временем блаженный извлек последнее из шести ведер и сообщил:
– Есть водица, герр поручик! Славная водица!
Дитрих повернулся к нему:
– Теперь ты мне ответь. Бог спасет всех, кроме наших врагов, да?