Шрифт:
СЛЕДУЮЩИЙ ТРАМВАЙ
Серый ветер хмуро перемешивал колкие снежинки. Они не летали и не метались в его ладонях, а медленно и устало текли, щурша друг о друга. Ни солнца, ни туч, ни облаков – серый мир неспешно всасывал в себя серость. Изредка в этом ветренном тумане появлялись и исчезали тени. Они различались лишь длинной. Из-под одной из них вдруг послышался громкий стук. Это было непохоже на знакомую скороговорку женских каблучков – пустые кости, высохшие ветки или сыплящиеся камни?.. Я оглянулся и посмотрел на то место, где должно быть лицо или что-то заменяющее его, и увидел все то же
– Ну, чего ты, пап?! – дочь прижала к своей груди мой локоть и заглянула в мои глаза,– метель метет или пурга пуржит – вот все вокруг и сжалось от холода и неудобства, а ты крутишь головой, словно один бредешь по марсианской пустыне. Вон и женщину чуть не до смерти напугал. Разве так дамам в глаза заглядывают?
Ее голос зазвенел от сдерживаемого смеха, а тонкая белая рука, гревшаяся в кармане моего пальто, вылетела наружу и сбила с моих волос серый сор снежинок.
– Бежим! – Длинные тени шарахнулись в стороны и скукожились по краям тратуара,– прорвемся грудью сквозь непогоду и воспламеним жаром наших сердец этот состарившийся еще тысячу лет назад немецкий город!
Она, продолжая прижимать мою руку к своей груди, рванулась вперед. Серая мгла бежала от нас. Жар опалил губы, гоня страх к пяткам. И тут я почувствовал, что где-то справа от нас, сгущается что-то громадное и тяжелое. Оттуда пахнуло ужасом.
– Ленка!.. – сердце ударилось в горло и раскатилось тревожной трелью звонка накатывающегося на нас трамвая.
– Успе-е-ем!
Вдруг ее рука рванулась из-под моей.
– Па-а-а!
Ее голос оборвался и, падая вслед за дочерью, подскользнувшейся на заледеневшей черноте рельса, я увидел огромные глаза и распяленный в крике рот водителя трамвая. Солнечные звездочки брызнули в лицо серой мути. Огромные колеса, опоясанные золотой дугой рвущейся силой тормозов стали, медленно приближались к груди все еще летящей Ленки. Я ударил ее ногами в спину и мир стал красным.
Я был где-то далеко внизу, но увидел, что дочь, оказавшаяся по другую сторону трамвая, поднялась и, крича, протянула руки в мою сторону.
– Папа! Папа!
Веселые голубые вагончики, чуть припорошенные снежком, катились мимо…
« Мы не успели на этот трамвай,– подумал я,– придется ждать следующего.»
С Ленкиного подбородка капала кровь…
Потом я увидел, что черные колеса катятся через мои колени, но не чувствовал ни боли, ни страха.
Вокруг кричали люди.
Я отолкнулся руками от горячего асфальта.
«Он отрезал мне обе ноги,– как о чем-то постороннем подумал я,– но я еще успею положить под него голову.
– Папа-а-а! – острая боль ударила в виски.
– Ленка,– крикнул я, что было сил,– не подходи!..
Я, как всегда, куда-то ехал. Мягкое сидение качалось подо мной и голова билась о стекло дверцы. «Вот засранец,– подумал я о Женьке, своем водителе,
– знай, смотрит себе на дорогу, а что начальник лоб о дверцу плющит, даже не видит.» Я вспомнил, как на меня смотрели в том обкоме партии, когда я приехал туда с громадной опухолью во весь лоб, набитой во сне на такой же горной дороге. Но, уж, нет, в этот раз я не им дам потешиться над столичным журналистом. Я попытался
Свет ударил в глаза, и я услышал немецкую речь.
– Шеф,– прозвучал надо мной женский голос,– он приходит в себя.
– Этого не может быть,– простуженно прохрипел мужчина,– он должен спать еще минимум два часа.
– Он открыл глаза.
Среди ослепительной белизны комнаты медленно проявилось несколько фигур в светло-голубых балахонах. «Странно, но они похожи на людей?» Боль рванулась в виски:
– Папа-а-а!
– Где моя дочь?
– Шеф, он что-то пытается сказать, но я не понимаю его. Мне кажется, это английский,– теперь в женском голосе звучало смущение.
– Я слышу. Клаус, может быть стоит добавить ему? – я увидел, что тот, что был немного повыше, повернул голову в сторону от меня.
– Думаю, не стоит,– возразил ему другой мужчина,– вы почти закончили, а боли он чувствовать не должен.
«Сука,– подумал я, закусывая нижнюю губу, – лег бы на мое место… О, господи, я же там,.. на рельсах…»
– Где моя дочь?
– С ней все в порядке,– ответил он по-немецки и тут же продублировал на английском. Потом пробурчал себе под нос,– этот русский сильный мужик…
Я увидел катившиеся через мои колени голубые вагончики и все снова погрузилось в качающуюся темноту.
Пахло сиренью. Еще не открывая глаз, я почувствовал тонкие, нежные пальцы своей Настены. Во всем мире женщин только у ее ладошек такой нежный аромат. Они были такими даже тогда, когда жена стирала Ленкины пеленки, а я, дурачась, целовал их сквозь мыльную пену.
Холодок скользнул по губам и в рот просочился глоток воды. Так она поила меня, когда я валялся с крупозным воспалением легких, после того, как гробанулся вместе с вертолетчиками Южной экспедиции на тот дурацкий отрог ледника Федченко. Когда это было?..
– Насть,– я увидел над собой переплетения прозрачных трубок и какие-то серые, как мне показалось, брезентовые ленты, только потом лицо жены,– где это я прохлаждаюсь?
Жемчужинки слез сверкнули в кончиках ее глаз, но не пролились наружу.
– В больнице,– я почувствовал, что она страшно устала и только потом увидел новые морщины вокруг глаз и в уголках рта,– они называют ее евангелической клиникой.
Узкая ладошка погладила меня по щеке. Я понял, что не брит и все вспомнил… Я опустил глаза, но жена сидел так, что я видел только ее грудь и плечи. Мы встретились взглядами и она, чуть прижмурившись, ободряюще взмахнула ресницами:
– Главное, что мы живы,– Настя повторила мою старую присказку, которую я придумал для нее, когда первый раз попал в автомобильную аварию, отделавшись вывихом плеча и рассеченной бровью. Ее рука нашла мою и я почувствовал, как острые ногти впились в мою ладонь,– ты должен думать только о том, что мы с тобой и любим тебя. Слышишь?
Сердце в моей груди начало разбег.
– С Ленкой все в порядке,– она опустила глаза и тяжело вздохнула,– она придет… Она была тут, – Настя чего-то недоговаривала,– когда ты был без сознания.