Следопыт
Шрифт:
— Дня через три: я должен еще сделать кое-какие приготовления.
— Возьмете вы кого-нибудь с собой?
— Нет, я не доверяю своим людям, — ваших слуг будет вполне достаточно!
— Мне кажется, поездка в степи не должна беспокоить наших врагов.
— Даже гораздо более, чем вы полагаете, сеньор, вскоре вы сами увидите, почему.
— Возможно.
— Но что мы предпримем, вернувшись на асиенду дель-Пальмар?
— Пока еще ничего.
— Как это ничего?
— Очень просто, надо быть осторожными! Впрочем, ведь
— Да, вы уже не раз говорили мне об этом.
— Ну, так из этого следует, что я желаю купить здесь асиенду. У вас их, кажется, две или три?
— Нет, у меня их пять.
— Все расположены довольно далеко друг от друга?
— Да.
— Значит, все обстоит как нельзя лучше. Видите ли, я желаю купить одну из ваших асиенд!
— Которую?
— Я еще сам не знаю: я ведь не видел ни одной из них. Вы понимаете, что купить асиенду, протяжение которой часто равняется целому департаменту Франции, дело не шуточное. Надо ведь выложить немало денег, а вы, сеньор асиендадо, отлично знаете толк в этих делах и ничего не продаете иначе, как на чистые деньги.
— Действительно, у нас одно только на уме — деньги; больше нам ничего не надо, а потому мы часто не прочь нагреть руки на неопытных или неосмотрительных покупателях. Но вы, сеньор, человек деловой, вы не согласитесь купить, не видав асиенды и не сделав обдуманного выбора, а для этого вам необходимо осмотреть одну за другой все мои асиенды, да, кроме того, и асиенды всех тех землевладельцев, которые не прочь продать свои и, вероятно, предложат вам войти с ними в переговоры.
— Ну да, конечно, вы меня отлично поняли, кабальеро, а между тем мои охотники все будут гоняться за бизонами и, вместе с тем, незаметно объединятся, чтобы в нужный момент нанести решительный удар нашим противникам!
— В самом деле, слушая вас, я начинаю думать, что мы преуспеем в нашем деле.
— Я никогда в этом не сомневался. Теперь мне остается только сообщить вам об одном моем приключении в Нижней Калифорнии, приключении, которое началось для меня очень счастливо, но окончилось той страшной болезнью, от которой я теперь только оправился.
— О-о… такие серьезные последствия — это не шутка.
— Да, но я должен предупредить, что это дело совершенно личное, касающееся меня одного!
— Как знать?! — задумчиво заметил асиендадо.
— Да, нет же, я в этом уверен! — сказал молодой человек. — Это любовная история, и больше ничего! — чуть слышно добавил он.
— Вы были влюблены? — удивленно воскликнул дон Порфирио.
— Да, влюблен, как безумный!
— Вы? Да возможно ли это?
— Я и теперь еще не излечился от этой любви…
— Влюбиться здесь, в этой глуши! Да к тому же вы ведь первый раз в этой стране, вы никого еще не знаете!
— Да, но ведь я уж сказал вам, что это случайное приключение. — И дон Торрибио подробно изложил всю свою историю встречи, знакомства и, наконец,
Дон Порфирио Сандос слушал с величайшим вниманием.
— Как звали кабальеро? — спросил он, когда дон Торрибио замолчал.
— Не знаю, он приказывал называть себя просто дон Мануэль.
— А девушку как звали?
— Донья Санта! — прошептал он.
— Неужели это в самом деле так? — задумчиво прошептал дон Порфирио, затем вдруг добавил: — Скажите, сеньор, у этого кабальеро были, конечно, один или два доверенных слуги?
— Да, с ним был один слуга, что-то вроде мажордома, человек мрачного, скрытного, с лукавым, злобным взглядом, — я полагаю, самбо по происхождению, — он носил прозвище Наранха.
— О, я как предчувствовал это! — воскликнул асиендадо, и глаза его заметали молнии. — Это он! Я так и знал, что это он!
— Он? Что вы хотите этим сказать? — спросил удивленный до крайности молодой человек.
— Я хочу сказать, дорогой сеньор, что вы любите воспитанницу того человека, против которого нам предстоит бороться. Я охотно пояснил бы вам все это сейчас же, но теперь некогда: нам надо торопиться обратно на асиенду. Пока же я скажу вам, что этот человек — наш самый непримиримый враг, которого нам более всего следует опасаться!
— Боже мой! — воскликнул молодой человек, побледнев.
— И он вас узнал или, вернее, угадал? — продолжал дон Порфирио.
— Боже мой! Боже мой! — горестно прошептал дон Торрибио, закрыв лицо руками.
Наступило молчание. Молодой человек сидел неподвижно, точно громом пораженный, а асиендадо глядел на него с сочувствием.
— Ободритесь! Не унывайте и простите мне то горе, которое я причинил вам…
— Да, вы причинили мне страшную боль! — прошептал дон Торрибио. — Почему бы мне и не сознаться вам в этом, — любовь эта была моя жизнь, моя надежда, моя радость, а теперь…
— Что же изменилось теперь? — многозначительно спросил асиендадо; — Ровно ничего! Вы любите и любимы взаимно; ненависть наша вам чужда: откажитесь от этого дела, ведь еще не поздно!
При этих словах дон Торрибио резко выпрямился: бледный, с сдвинутыми бровями и дрожащими губами, он строго, почти грозно смотрел на своего собеседника.
— Ни слова более, кабальеро! — воскликнул он. — Это слово было бы для меня неизгладимым оскорблением! Чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг!
— Преклоняюсь! Вы — благородный и доблестный молодой человек, простите мне мои слова, я ошибался в вас! — проговорил асиендадо. — Не отчаивайтесь, быть может, не все еще потеряно!
— Смотрите, сеньор! Не обнадеживайте меня после того, как сами постарались отнять у меня всякую надежду!
— Я ничего вам не сулю, а только говорю: не унывайте. Подождите, позже я расскажу вам, что мне известно; тогда вы сами увидите, следует ли вам отчаиваться или надеяться.
— Да, но когда вы скажите мне все это?