След
Шрифт:
По свойствам мягкой и робкой души Туда-Менгу был совершенно исключительным, ни на кого не похожим потомком Чингиза. С первых дней своего правления он обнаружил непреодолимое отвращение к власти вообще и к занятиям государственными делами в частности.
Единственно, что его увлекало, так это всякого рода факиры, кудесники, бахши, богомолы любых верований, которых он, впрочем, также принимал за волшебников.
Дитя, да и только! За что и был возведён Ногаем на ханский трон.
Князь городецкий упал ему в ноги:
– Брат родной убить меня хочет!
– Вот как? Брат - брата?.. Печально,
– Мне рассказывали об этом. Одного брата звали Авель, другого - Каин. Ты кто?
– ласково спросил хан.
– Я?
– растерялся Андрей.
– Я русский князь!
– Нет, - махнул рукой хан.
– Я спрашиваю, кто ты: Авель или другой?
Смертный пот прошиб Андрея. Как ответить? Кто он?
– Я слуга твой, хан! А брат мой дани тебе не хочет платить, гонит меня, убить хочет, - забормотал Андрей.
– Значит, ты - Авель?
– Я?..
– Ну а ко мне зачем пришёл?
– Хан, хан, дай мне войско!
– На брата?
– На брата.
– Значит, ты тоже Каин, - усмехнулся Туда-Менгу.
– А где же Авель?
– спросил он, уже не ожидая ответа от этого русского князя, сколь злобного, столь и жалкого.
В конце концов его ли дело, что так исстари заведено у людей, что брат убивает брата. И кто из них Каин, а кто Авель? Тот, кто убил, - тот и Каин?..
Люди только и делают, что убивают друг друга. Но не в ханской власти запретить им убивать. Оттого скучна и бессмысленна эта власть хану Туда-Менгу. Потому что, ежели кто-то хочет кого-то убить, он всё равно убьёт. Или убьют его. Вообще, на земле убивают так много, что если думать ещё и об этом, жить станет слишком грустно.
Туда-Менгу дал Андрею татар.
Дмитрий снова бежал.
Но теперь он бежал к могучему хану Ногаю. Ногай, женатый на дочери византийского императора Ефросиний Палеолог, принял опального великого князя с честью. И тут же дал ему свои полки на Андрея. Ему, пасынку власти, лишь личной доблестью поднявшемуся вровень с самой Золотой Ордой, было крайне любопытно хотя бы косвенно столкнуться с золотоордынцами на русском просторном поле.
После такого внезапного хода Ногая Туда-Менгу признал свою ошибку и отозвал ордынские войска от Андрея,
А кто был Андрей без татар? В бессильной злобе грыз он ногти и плакал, и слёзы катились по сведённой судорогой щеке.
«Как? Я - Авель? Я - Авель? Не хочу, отвергаю то, Господи!..»
А Дмитрий, теперь уже на ногайских конях, снова въехал в великое княжение. И в бесславие.
Княжение-то он вернул, а достоинство своё уронил. Потому что сравнялся с братом в средствах борьбы.
И всей Руси стало ясно, что ни тот князь, ни этот, лишь татары - владетели!
Ну и далее всё шло тем же печальным чередом.
От Ногая Дмитрий вернулся уже не доблестным князем, чьи помыслы были велики и определялись лишь выгодой для Руси. Сломался Дмитрий Александрович, как ломается крепкая ветвь на древе. Обида застила взгляд, месть поселилась в душе. Он не понимал, а потому не мог простить бездумного предательства новгородцев, ради которых жизнь был готов положить, он не понимал и тем более не прощал коварного
Андрей за спиной у Дмитрия переговаривался с новгородцами; Дмитрий, предвидя такое развитие событий или даже осведомленный о тех переговорах, принудил Андрея выступить вместе с ним против новгородцев. Дмитрий на сей раз был в силе, и Андрей, не довершив одного предательства, пошёл на другое. Впервые совместно братья крушили Русь. Новгородские волости были опустошены. От этого опустошения чувство мести одного отнюдь не утишилось, а злоба другого только окрепла.
Дело в том, что пока Андрей ходил со старшим братом на Новгород, двое Дмитриевых переяславцев, из самых прытких, добежали до Костромы, где в ту пору укрывался на время предусмотрительно отставший от своего князя верный боярин и мудрый советник Семён Тонилиевич. Переяславцы - ночью, точно тати [22] , тайно проникли в дом и тихо, недолго разбирая вину, удавили боярина ремешком.
22
Тать - вор, разбойник, душегуб.
Здесь Андрей опять побежал за татарами, привёл какого-то непутного царевича с непутными воинами, которые согласились пойти с ним, как выяснилось, не для войны, а только для грабежа. Дмитрий этих татар легко рассеял. Новгородцы вновь приняли Дмитрия, на сей раз на всей его воле.
Но Дмитрий-то, вместо того чтобы теперь во благо направить данную ему волю, все ещё подвластный обиде, вспомнив, как когда-то его отец расправлялся с неугодными новгородцами, все свои силы направил на месть.
А в Новгороде-то как: сегодня одного за дело с моста сбросили, завтра на Торгу десятерых без дела убили. И пошёл конец на конец. А на вече не сыскать виноватых. Кое-как, меняя посадников одного за одним, остановил жёсткую вольницу, которую сам и возвёл в закон.
Но и того показалось Дмитрию недостаточно: пошёл мстить на Русь тем, кто когда-то был у его брата в складниках. Да начал-то не с того: напал на Михаилу Тверского, который к союзу с Андреем вовсе не мог быть причастен, хотя бы потому, что в ту пору, когда встретились Дмитриевы и Михайловы войска у Кашина, ему едва минуло пятнадцать лет. А ведь то брат его умерший Святослав Ярославич да, между прочим, князь московский Данила выступили против Дмитрия и то лишь за страх перед Андреем, который тогда как раз был в милости у хана Менгу-Тимура!
Однако у Кашина разошлись без боя. Как уж там промеж ними было - только Дмитрий отступил без достоинства. И там местью не напитался.
Кто следующий? Да - никто! Потому что у власти Дмитрий оказался безвластен. Вот она - русская власть, кажется, держишь её в руках, а она утекает, сыплется, как песок промеж пальцев. И чем сильнее сжимаешь, тем скорее утекает, и слабеют, слабеют пальцы!
И ведь все понимает Дмитрий: теперь его, героя Дерпта и Раковора, помешавшегося на мести, ненавидят так же, как брата, ополоумевшего от крови и зависти.