Чтение онлайн

Она улыбается – иронично, но сдержанно. Гриша может показаться невыразительной, грубоватой женщиной, но она родилась псовым гибридом. И Карпов вполне похож на добросовестного мужчину средних лет, но живет с жабрами на шее и тягой к воде. И вынуждены они вести свое очередное тупиковое расследование в городе, который перенаселен гибридами шести видов.

Гришина мама всю жизнь отбыла санитаркой. Отбыла – и на работе, и дома. Единственное, что она держала в чистоте, – это свою форму. Штаны с халатом выдавались больницей всего раз в пять или даже десять лет, и, несмотря на пролитые утки, вывернутые кишки и другие прелести

тяжкого труда, форма должна быть накрахмаленной и идеально выглаженной. Из-за привычки настирывать ткань до блестящей белизны мамины руки всегда кололись от хлорки, и прикосновения ее казались неприятными. Из всех в семье только Гриша получила метку «служебная», а потому могла претендовать на зарплату, социальный пакет, почет и даже на уважение деда. И вот куда это ее привело.

– Да подыми ты, собака, ноги! – Санитарка в сердцах толкает шваброй уснувшего на лавочке перед кабинетом мужчину, который, может быть, уже и умер. – Напьются и приходят в тепло, сволочи! Сил нет!

Славгород, помимо своего уникального статуса города, о котором никто не должен ничего знать, является еще и удручающе серой провинцией, которой при нормальных условиях присвоили бы статус максимум колонии-поселения. Понурые лица, жесткие маты со всех сторон; и даже здесь, в больнице, никакого сострадания, покоя и помощи не дождешься. Суровая славгородская жизнь стерла не одну улыбку, в том числе и с врачебных уст. И даже к такому можно привыкнуть быстро и легко.

Крыло, в котором сидит Гриша, предназначено для приема гибридов, и потому оно больше походит на полуразвалившуюся пятиэтажку на окраине. Внутри пахнет сырым подвалом, людей на первом этаже – не протолкнешься. Почти завядшие цветы, давно не беленые потолки, отваливающаяся зелено-голубая краска от стен, похожих на подъездные, и потертый каменный пол, измученный временем, каждую трещину которого Рыкова уже запомнила, ведь пялилась в него час.

В понедельник ей дали отгул, хотя выходной в ее жизни – роскошь. Нервное перенапряжение и выгорание не причина забирать с ее плеч часть работы, и начальство не поощряет тех, кто жалуется, неважно выглядит, вступает с кем-то в отношения или хоть иногда радуется. Анвар говорил, что пусть Гришина метка кажется ей обидной, «служебная» – это от слова «служить», и что он сам служит, и в службе ничего плохого нет, это дело благородное. Вот только сейчас, уже после его смерти, особо важные дела в милиции Славгорода – это все преступления, которые совершаются против гибридских законов гибридами, и ловить виновников приходится тем же гибридам. Вот и выходит – праведная Рыкова живет лишь для того, чтобы разрушать чьи-то судьбы. Такую службу не служат даже демоны в аду.

– Григория Константиновна? – Из-за скрипучей деревянной двери появляется женская голова. На голове чепчик, на лице маска, видны только два ярко-янтарных глаза.

– Так точно. – Гриша поднимает голову и улыбается. Медсестра фыркает, и ее зрачки инстинктивно суживаются. Кошка почуяла характерный собачий запах. Благо за маской не видны ее искривленные в отвращении губы. Такая реакция происходит всего секунду: она естественна и уже давно не обижает.

Тяжело признавать это, но Гриша, как и другие гибриды, – всего лишь животное. И животным, как правило, управляют рефлексы, инстинкты, гормоны и прочее и прочее. Наверное, медсестра-балия побольше Рыковой в курсе того, что прикидываться людьми без чувств, химии и взаимной реакции на работе важнее прочего.

Когда Гриша следует за ней в кабинет, в нос ударяет крепкий мартовский шлейф из духов, кондиционера для белья и отдушки крема для рук. Она громко чихает, не успев прикрыть нос и рот рукой.

– Будьте здоровы, – громко приветствует врач и встает из-за своего крепкого дубового стола.

Крепкий он потому,

что весь тот час, пока Гриша ждала в коридоре, они здесь жарко трахались, а хруста дерева или скрипа ножек об пол чуткий собачий слух не уловил. И все же запах феромонов и сигарет до конца так быстро не выветривается. Нельзя судить балий за мартовское безумие.

Рыкова поднимает голову, но на лицо доктора взглянуть не решается. Ей уже доставило особое удовольствие знакомство с медсестрой, поэтому синдром белого халата захватывает ее теперь полностью. Все, о чем она думает – лишь бы поскорее отсюда убраться. Ответить на пару вопросов и удрать. Но врач настойчиво протягивает руку для знакомства, словно Гриша мужчина, и не просто мужчина, а какой-то важный чиновник. Нехотя, она все же принимает жест уважения и крепко, несмотря на тошноту от сильных запахов, пожимает длинные пальцы (с надеждой, что руки вымыты).

– Жалобы есть?

– Никак нет.

Медсестра под маской тихо хихикает над солдафонским тоном Рыковой. Она, стройная и в меру общительная красотка, вполне имеет право посмеиваться над несуразной, крепкой и выглядящей старше своих лет милиционершей. Гриша осознает себя в каком-то уничижительном положении и смущается еще сильнее, только крепче стискивая ноги. Чтобы как-то отвлечься, она принимается разглядывать плакат за спиной врача о важности предупреждения суицидальных наклонностей. Визит к психотерапевту обязателен для Рыковой из-за того, через что ей приходится проходить. Как и сказал Карпов, она сама не своя.

– Табельное оружие сейчас носите?

– Никогда не носила. – Гриша берет паузу, реагируя на удивление мужчины напротив. Впервые она обращает внимание на смоляные черные волосы, клювовидный нос и глубокие темные глаза. Вирия. Их сложно заметить по запаху, но яркая внешность не оставляет ни единого сомнения. Гриша не удивлена: в крыле для гибридов не стали бы работать люди. Здесь всякое случается. – Хортам иногда положены только шокеры и дубинки. Мне нет.

– Каменный век, – не стесняется Харитонов А. Г., как указано на его бейджике. Александр Геннадьевич? Алексей Георгиевич? Андрей Герасимович? Не так уж и важно: Грише неинтересно знакомиться.

– Давайте к делу. Где расписаться?

– К какому? Вы торопитесь? – Он изумляется и откидывается спиной на стул. Мозгоправы реагируют на каждое подозрительное слово. Гришу охватывает страх, что она застрянет здесь надолго.

– Альберт Германович, – подает голос медсестра, – тут перечеркнуто.

Гриша нервно смеется не то над именем врача, такого типично вороньего, что даже не удивительно, не то над пометкой, которую сделала больница в ее карте. Перечеркнуто – как вся последующая Гришина судьба.

Мальва Карпова была осуждена по всей строгости, и суд этот прошел показательно. Сама Гриша на нем не присутствовала – мысленно, по крайней мере. Ее тело уже около месяца тогда жило само по себе: она ела, спала, ходила на работу, оплачивала по квитанциям свои задолженности, а потом повторяла по кругу каждое из этих действий автоматически. Ожидать смерти тяжело и скучно, но развлечения она себе не нашла.

Пете было по-настоящему больно. Раньше Гриша хотела бы утешить его, лишь бы самой почувствовать себя лучше. Сейчас подходить к нему ей не хотелось, и уж тем более не хотелось встречаться с Мальвой взглядом. Пусть внимание Гриши было обращено в слух, а веки прикрыты, она знала, что ледяные голубые глаза пробуривали ее заклятой вражеской ненавистью насквозь. У Мальвы были причины ненавидеть Гришу, но эти причины не были выше закона. Прокурорский вой на мгновение прекратился, и все словно инстинктивно подались вперед, когда раздался медвежий бескомпромиссный приказ. Самых могучих из гибридов каждому было велено слушаться.