Сквозь тернии
Шрифт:
— Тебе это не удастся, Джон! — кричала она сквозь огонь и дым.
Я увидел, как она подняла над его головой тяжелый поднос венецианского стекла. Через мгновение он лежал подкошенный на полу.
Тут я увидел и Барта. Он пытался снять с гвоздя в гостиной тяжелый портрет.
— Мама, — всхлипывал он, — надо спасти маму. Мама, я уведу тебя отсюда, не бойся, потому что я… я такой же храбрый, как Джори,… я такой же… я не могу, чтобы ты сгорела… Джон Эмос все врал, он не знает, что хочет Бог, он не
— Барт, — мягко позвала бабушка. Ее голос был сейчас так похож на мамин. — Я здесь, Барт. Ты можешь спасти меня саму, а не портрет.
Она вышла, сильно хромая, морщась при каждом шаге. Я подумал, уж не вывихнула ли она ногу.
— Пожалуйста, милый, пойдем, — упрашивала она. Барт замотал головой:
— Я должен спасти маму! Ты не моя мама!
— Я — твоя мама, — сказал вдруг голос в проеме двери.
Я резко обернулся, пораженный, и увидел маму, которая, шатаясь и вцепившись руками в косяк, упрашивала Барта:
— Милый, оставь портрет, и давайте все скорее уйдем из этого дома.
Барт взглянул на огромный портрет, который теперь пыталась снять бабушка…
— Я спасу маму, хотя она и ненавидит меня, — твердо сказал себе Барт и вновь взялся за портрет. — Теперь мне все равно, пусть она любит больше Джори и Синди. Сделаю хоть одно доброе дело, и тогда все узнают, что я хороший и не сумасшедший.
Мама подбежала и стала целовать Барта в его грязное личико; но в это время уже вся комната начала наполняться дымом.
— Джори! — закричала бабушка. — Беги вызови пожарных, возьми с собой Барта, а я выведу маму!
Но мама сопротивлялась и не уходила. Даже когда я уже позвонил, объяснил, что произошло, и дал адрес, то увидел маму все еще на коленях, прижимающей к себе Барта.
— Барт, милый мой, если ты так и не можешь смириться с Синди, я отошлю ее обратно.
Он отпустил было портрет, глаза его расширились:
— …Нет, ты не станешь…
— Я клянусь тебе. Ты мой родной сын, рожденный из любви к твоему отцу…
— Ты любила моего папу? — недоверчиво спросил он. — Ты правда любила моего родного отца? Даже если ты соблазнила и убила его, ты все равно любила?..
Я подбежал и схватил его за руку:
— Хватит, пойдем, или мы все тут сгорим заживо.
— Барт, иди с Джори, — сказала бабушка, — а я поддержу маму.
Здесь же, в гостиной, была боковая дверь, в которую обычно проскальзывал Барт, и я потащил его к ней, оглядываясь, идет ли мама. Бабушка почти тащила ее на себе, так плохо ей было.
Когда я выбежал из дому с Бартом, крепко держа его за руку, и притащил к дереву, под которым я оставил папу, я увидел, как мама осела в руках бабушки, и дым скрыл их обеих из глаз.
Папа очнулся и утирал кровь, которая без конца лилась из глубокой раны сбоку головы. Увидев нас, он спросил:
— Бог
Тут же с криком: «Она погибнет!» Барт сорвался с места и побежал к дому. Я опередил его и, подбежав спереди, ударил, свалив с ног. Он дрался, как сумасшедший.
— Я спасу, я спасу ее! Джори, пожалуйста, пусти!
— Тебе нельзя. Там с нею бабушка, она спасет ее!
Я прижимал его к земле, чтобы он вновь не ринулся в огонь, и в то же время пытался разглядеть, что с бабушкой и мамой.
Тут откуда-то появились Мадам Мариша с Эммой, бросаясь по очереди то ко мне, то к Барту, то к папе, который умудрился уже встать.
Потом он вытянул руки и, как слепой, в страшном дыму, пошел к дому, выкрикивая:
— Кэти, где ты? Кэти, я иду к тебе! Тут тело мамы было выкинуто сильным броском из окна галереи. Я побежал помочь ей встать.
— Никто не должен погибнуть, — всхлипывая, бормотал я. — Ваша мать спасла по крайней мере одного своего ребенка.
В воздухе носились крики. Огонь накинулся на бабушку и пожирал ее черные одежды! Я видел, что она пыталась сбить пламя, но стоял, как вкопанный, завороженно глядя на жуткую картину, как на ночной кошмар.
— Падай на землю и катайся по земле, пламя погаснет! — кричал ей папа, толкнув бабушку так, что та упала, а затем сам катя ее тело.
Бабушка едва дышала. Огонь погас. Она поглядела на него долгим странным взглядом, и мир сошел на ее лицо — оно так и осталось спокойным и просветленным.
Мы еще ничего не понимали. Папа позвал ее, а потом опустился на колени и приложил ухо к ее груди.
— Мама, — как маленький ребенок, заплакал он над ней, — пожалуйста, не умирай, мне надо тебе сказать… подожди, не умирай…
Но она была мертва. Глаза ее, не закрывшись, глядели в ночное зимнее небо.
— Ее сердце… — проговорил папа. — …оно готово было выпрыгнуть из ее груди, когда я катал ее по земле… а ведь у нее было здоровое сердце, как у ее отца… А вот теперь оно мертво… Но она умерла, спасая свою дочь.
Вот и рассеялись все облака в моей юношеской жизни; все недоразумения, все сомнения, все вопросы, которые я боялся задать — все теперь я вымел из уголков своего сознания, как пыль из углов.
Когда мы приехали с похорон бабушки, я думал, что жизнь теперь пойдет, как прежде и ничего не изменится.
Но какие-то изменения произошли. Будто тяжесть спала с плечей Барта, и он снова стал тем же тихим, застенчивым, маленьким мальчиком, каким был раньше, и снова был недоволен сам собой. Его психиатр утешил нас, сказав, что с возрастом это проходит, особенно, когда у человека появляются друзья его возраста — и когда его окружают любовью и вниманием в семье.