Скобарь
Шрифт:
Журавлев оставил лыжи на склоне холма и сбежал вниз. Вынув из кармана флотскую кружку с красной звездой, он зачерпнул воды, озабоченно попробовал ее и просиял:
— Эх, ну и водицка!
Ведро пришлось, конечно, сначала ополоснуть; может, из него коней поили! Закинув ППД за плечо, Иван Егорович стал на камни, нагнулся над ручьем, набрал полное ведро и вдруг застыл так, не разгибаясь, над источником. И было отчего.
Совсем недалеко от него за кустами хриплый немецкий голос сказал:
— Нун, Руди, эс ист хир, варшейнлих? Нимм йа ди маппе аус! [3]
В следующий миг
Иван Журавлев сидел теперь, скорчившись, за густым можжевеловым кустом выше по склону, около своих лыж.
Он поставил полное ведро на снег. Чуть-чуть шевеля плечом, он начал спускать ремень ППД на локоть и замер.
3
Ну, Руди, это тут, по-видимому? Достань-ка карту! (Немецк.)
Немцы, два немца, шли по тропе справа. Обвешанные каким-то барахлом, глубоко проваливаясь в снегу, они шли и несли что-то небольшое, но тяжелое в мешках за плечами. В первый миг по наивности Журавлев вообразил, что они тоже явились сюда, к этому ключу, за хорошей водой. Но тут же понял, что это совсем не так. Немцы дошли в это время до развилки дорог, которая приходилась напротив, немного пониже того места, где засел Журавлев. Тут они остановились. Краснофлотец увидел их совсем близко и очень ясно.
Один немец был высок и худ. Голова его поверх пилотки была обмотана вязаным рваным платком; френчик, протертый на локтях, топорщился, потому что под ним, очевидно, было накручено много тряпья. Красное, обросшее, стянутое платком лицо с большим помороженным горбатым носом казалось узким, длинным, лицом бородатой старухи.
Второй был поменьше и покруглее. На его голове был надет серый подшлемник. Валенки, обвязанные для прочности веревками, украшали ноги. На руках были грубые варежки разного цвета.
Немцы стояли в каких нибудь пяти метрах от Журавлева. Разглядев их, он внезапно таким же тихим движением плеча отодвинул ремень ППД обратно на старое место. Осторожно потянулся снова к своему брезентовому ведру, приподнял его за тесьму на воздух, перехватил под дно левой рукой. Ноги его напружились, глаза впились в немцев. Можно было подумать, что он вот-вот пустится бежать от них по кустам.
Из-за леса вставала огромная луна. Немцы о чем-то негромко разговаривали. Длинный (он, видимо, был старшим) показал пальцем вперед, потом вправо, потом опять вперед. Кругленький поднял руку. В варежке его был зажат лист бумаги, наверно карта. Толстяк протер очки, потом, также не снимая варежек, попытался развернуть бумажку. Наконец это ему удалось. В тот же миг рядом громко щелкнула на морозе сосна. Немцы вздрогнули, оглянулись. «О тойфель!» [4] — с сердцем выругался длинный и зябко содрогнулся.
4
О черт! (Немецк.)
Маленький поднял бумажку к очкам. Длинный наклонился к нему. Их головы сблизились, носы почти касались один другого. И в этот миг…
В этот миг Журавлев одним рывком выплеснул все ведро своей ледяной воды прямо в физиономии немцев. В лунном свете холодными искорками рассыпались бесчисленные брызги. Вода
Если бы на этих двух немцев выскочил из кустов взвод русских, они, вероятно, открыли бы стрельбу, стали бы отбиваться. Этому их учили. Начни около них ложиться в этот миг русские мины, они упали бы на землю, постарались бы вжаться в нее, затаиться, отползти. Мины — вещь неприятная, но знакомая.
Но когда вот так, в лунной мгле, на этом сумасшедшем сорокаградусном русском морозе прямо тебе в лицо ударяет струя невыразимо страшной, жгущей хуже, чем кипяток, ледяной январской воды, — нет уж, тут, простите, тут кто угодно потеряет рассудок.
Вода и мороз! Щеки, губы, глаза — все это в один миг обросло холодной корой, точно сама смерть схватила тебя за бороду. Острые струи побежали смертельным ознобом за шиворот, в рукава. «О господин взводный, мы погибли!»
Вот почему, когда вслед за водой на них сверху, со склона оврага, обрушился русский с автоматом, да еще матрос в черной ушанке, они даже не подумали сопротивляться. Безнадежно, дрожа всем телом, они подняли вверх свои мокрые, коченеющие руки.
Много дней после этого Вайда, стоявший в ту ночь на вахте около своего блиндажа, все не мог успокоиться, все ходил от краснофлотца к краснофлотцу и рассказывал всем по очереди:
— Да нет, как же… Луна во все лопатки, тихо, морозно… Видно далеко, слышно еще дальше… Смотрю: что такое? Бегут… Бежит наш Иван и этих двух перед собой гонит. И шибко так гонит, все рысью, рысью… Пробегут немного, он: «Стой, стой, хрицы безмозглые! Стой, говорю! Три нос! Крепце три, тЮпа нямецкая! Сморозишь морду! Три!» И сам трет, помогает…
Около часу ночи оба немца — обер-ефрейтор Ганс Шнабель и рядовой Рудольф Деммеле — были доставлены в отряд Савича. Оба оказались в очень тяжелом состоянии; их тотчас отправили в госпиталь. А Ивану Журавлеву пришлось отложить свое чаепитие до следующего дня.
УХОД СКОБАРЯ
В конце января или начале февраля в штаб савичевской группы должен был прибыть командир одного очень прославленного партизанского отряда, много месяцев работавшего в глубоком тылу противника.
В расположение наших частей партизаны являлись часто. Командиры и краснофлотцы обычно с глубоким и теплым чувством оглядывали идущих по асфальтированному шоссе людей, увешанных немецкими автоматами, с немецкими яйцеобразными гранатами у пояса, одетых в самые разнообразные пестрые одежды. Все они были неописуемо бородаты, похожи на каких-то лесных гномов: черные, заросшие до глаз. Копоть костров лежала в морщинах лба и щек, глаза казались красными от дыма.
Их водили в баню. Люди, месяцами сидевшие в лесных землянках, долгие недели видевшие человеческое жилье только по ночам, в зареве пожаров, в ярком пламени зажигательных бомб, с детским восторгом кидались к душам, к горячей и холодной воде. Они с наслаждением топали босыми ногами по шероховатому цементу полов. Рыча от блаженства, они парились, брызгали струями воды друг в друга, ухая, залезали в чистое теплое белье, починенное заботливыми руками. С трепетом выслушивали они сообщение, что завтра в кино им будет показан «Богдан Хмельницкий», и, не веря себе, вытягивались на пружинных койках. Зато наутро на камбузе краснофлотцы тщетно искали глазами давешних изнуренных бородачей: за столом сидела шумная компания гладко выбритых юнцов, буйно веселых, ясноглазых, крепких.