Чтение онлайн

Когда я, наконец, вышел, он спал на диване. Телевизор все еще работал, но с приглушенным звуком. Там шел еще какой-то черно-белый фильм, где старинные автомобили мчались по тому, что, видимо, было съемочной площадкой. Папа всегда смотрел TКM [11] , когда пил, кроме тех случаев, когда я был дома и настаивал на чем-то другом. Бутылка стояла на кофейном столике, почти пустая. Я вылил то, что в ней осталось, в раковину. Потом открыл шкафчик с напитками и думал вылить остальное, но при виде всего этого джина, виски, водки и бренди ощутил дикую усталость. Вы бы не подумали, что десятилетний ребенок может так

устать, но я устал.

На ужин я поставил в микроволновку замороженный обед «Стоффер» — «Бабушкину куриную запеканку», нашу любимую, — и пока он готовился, разбудил отца. Он сел, огляделся, как будто не знал, где находится, а потом начал издавать страшные пыхтящие звуки, которых я никогда раньше не слышал. Он кинулся в ванную, закрывая рот руками, и я услышал, как его вырвало. Мне казалось, что это никогда не прекратится, но в конце концов это произошло. Зазвенела микроволновка. Я достал курицу из духовки, используя прихватки с надписью «ХОРОШАЯ ГОТОВКА» слева и «ХОРОШАЯ ЕДА» справа — один раз забудешь взять эти прихватки, когда достаешь что-то горячее из духовки, и больше никогда не забываешь. Я разложил еду по нашим тарелкам и пошел с ними в гостиную, где папа сидел на диване, опустив голову и сцепив руки на затылке.

— Будешь есть?

Он поднял глаза.

— Может быть. Если принесешь мне пару таблеток аспирина.

В ванной воняло джином и чем-то еще, возможно, бобовым соусом, но по крайней мере он вытер это все и смыл за собой. Я попрыскал вокруг освежителем, потом принес ему пузырек с аспирином и стакан воды. Он взял три раблетки и поставил стакан туда, где раньше стояла бутылка «Гилбис». Он посмотрел на меня с выражением, которого я никогда раньше не видел, даже после смерти мамы. Мне неприятно это говорить, но я скажу, потому что это именно то, о чем я тогда подумал: это было выражение собаки, которая нагадила на пол.

— Я мог бы поесть, если бы ты меня обнял.

Я обнял его и сказал, что сожалею о том, что сказал.

— Все в порядке. Наверное, я это заслужил.

Мы пошли на кухню и съели столько «Бабушкиной куриной запеканки», сколько смогли — это было не так уж много. Убирая наши тарелки в раковину, он сказал мне, что давно собирался бросить пить и теперь точно так поступит. Сказал еще, что в понедельник собирается начать поиски работы, но не сделал этого. Он сидел дома, смотрел старые фильмы по TКM, и когда я вернулся домой с бейсбольной тренировки и полуденного заплыва в бассейне, был уже порядком пьян.

Он увидел, как я смотрю на него, и только покачал головой.

— Завтра. Завтра. Обещаю тебе.

— Чушь собачья, — сказал я и пошел в свою комнату.

Это было худшее лето моего детства. «Было ли оно хуже, чем после смерти твоей матери?» — можете вы спросить, и я отвечу «да», потому что он был единственным родителем, который у меня остался, и еще потому, что все вокруг, казалось, происходило в замедленной съемке.

Он действительно пытался без особого желания найти работу в страховом бизнесе, но из этого ничего не вышло, даже когда он побрился, принял ванну и надел деловой костюм. Думаю, о нем уже ходили слухи.

Счета поступали и валялись на столе в прихожей нераспечатанными — по крайней мере, им. Я открывал их, когда стопка становилась слишком высокой,

показывал ему, и он выписывал чеки на погашение. Я не знал, когда эти чеки начнут возвращаться назад с надписью «НЕДОСТАТОЧНО СРЕДСТВ», и не хотел знать. Это было все равно, что стоять на мосту и представлять, как на тебя несется потерявший управление грузовик. Интересно, какими будут твои последние мысли перед тем, как он раздавит тебя насмерть?

Он устроился на неполный рабочий день на автомойку «Джиффи» у выезда на шоссе. Проработал неделю, а потом то ли уволился, то ли его уволили. Он не сказал, что именно случилось, а я не спрашивал.

Я попал в команду всех звезд «Лиги креветок», но мы вылетели в первых двух играх турнира с двойным выбыванием. В игровой сезон я сделал шестнадцать хоум-ранов, я был лучшим силовым нападающим, но за эти две игры я семь раз промазал, один раз засадил мяч под ноги кэтчеру, а один раз послал его так высоко, что понадобился бы лифт, чтобы до него достать. Тренер спросил, что со мной не так, и я сказал — ничего, ничего, просто оставьте меня в покое. Еще я делал всякие пакости, иногда с другом, иногда сам по себе. И спал не очень хорошо. Мне не снились кошмары, как после смерти матери, я просто не мог заснуть, иногда до полуночи или часа ночи. Я начал отворачивать от себя часы, чтобы не смотреть на цифры.

Я не то чтобы ненавидел своего отца (хотя уверен, что со временем пришел бы к этому), но испытывал к нему презрение. «Слабак, слабак», — думал я, лежа в постели и слушая его храп. И, конечно, меня волновало, что с нами будет. Кредит за машину был, к счастью, выплачен, но за дом — нет, и размер платежей приводил меня в ужас. Сколько пройдет времени, прежде чем он не сможет платить ежемесячный взнос? Это время, несомненно, должно было наступить, потому что ипотеке оставалось еще девять лет, и у нас не было никакого шанса продержаться так долго.

«Бездомные, — подумал я. — Банк заберет наш дом, как в «Гроздьях гнева», и мы станем бездомными».

Я видел бездомных в центре города, их было много, и когда я не мог заснуть, мои мысли обращались к ним. Я много думал об этих городских скитальцах. Они носили старую одежду, которая болталась на их тощих телах или едва не лопалась на толстых. Кроссовки стянуты клейкой лентой. Кривые очки. Длинные волосы. Безумные глаза. Пьяное дыхание. Я представил, как мы спим в нашей машине у старого депо или на парковке «Уолмарта» среди внедорожников. Представил, как отец толкает магазинную тележку с тем немногим имуществом, что у нас осталось. В этой тележке я всегда видел свой прикроватный будильник — не знаю почему, но это особенно пугало меня.

Бездомному или нет, мне все равно придется ходить в школу. Кое-кто из моей команды наверняка будет звать меня Мазила Чарли. Это, наверное, лучше, чем Чарли Соковыжималка, но довольно скоро эти прозвища сольются воедино. Люди на нашей улице уже знали, что Джордж Рид больше не ходит на работу, и наверняка знали почему. Я не обманывался на этот счет.

Мы никогда не были семьей, ходящей в церковь и вообще религиозной в общепринятом смысле. Однажды я спросил маму, почему мы не ходим в церковь — не потому ли, что она не верит в Бога? Она сказала, что верит, но ей не нужен проповедник (или священник, или раввин), чтобы рассказывать, как нужно верить в Него. Она сказала, что для веры нужно только открыть глаза и оглядеться вокруг. Что до отца, то он говорил, что воспитан баптистом, но оставил церковь, когда она стала больше интересоваться политикой, чем Нагорной проповедью.