Чтение онлайн

По первому впечатлению, на свалке не было ни одной живой души. Но прав был писатель и мелиоратор Андрей Платонов, когда утверждал, что даже «пустыня никогда не бывает пустой». Свалка тоже пустой не была. Они прошли всего несколько шагов, как прямо перед ними, навстречу друг другу, пробежали две жирные крысы. Потом набежали местные собаки и стали шумно облаивать незваных гостей. После чего, показались бомжи, обитатели этого экзотического места. Старые и молодые, мужчины, женщины и даже дети, чумазые, нечёсаные, в чужих лохмотьях, они повылезли из каких-то нор, приведя в смятение Марципана. Эти далёкие от него существа, принялись рвать вещь из рук законных владельцев. Но Комаровский во всё горло крикнул:

– Бомба! Ложи-и-сь!!!

И бомжей, вместе с собаками, как ветром

сдуло. Марципан ещё раз в мыслях поблагодарил его за находчивость и приободрился, осмелел. Если потом на их терновом пути возникала чья-нибудь рожа, он надувал щёки, махал свободной рукой и кричал:

– Кыш! Кыш отсюда!

Пройдя метров пятьдесят, они увидели весьма глубокий овраг, на треть заполненный вязкими отходами и потому напоминающий гигантскую компостерную яму. Подельники раскачали ковёр с трупом и бросили в самый центр этой ямы. Они не успели опомниться, перевести дух, как услышали дальний грохот. На свалку въехала целая колонна, пять или шесть грузовых машин, доверху наполненных всевозможной дрянью. Сообщники укрылись за одной из мусорных гор и наблюдали оттуда, как машины поочерёдно подъезжают к яме, чтобы сбросить в неё своё содержимое. Через четверть часа яма превратилась в небольшой холмик. Труп мальчиша-журналиста оказался надёжно похороненным под кучей пищевых отходов, рваного тряпья, сношенных ботинок, пустых консервных банок и другого никому не нужного хлама. «Какой бесславный конец!» – с грустью подумал Марципан и посмотрел на Комаровского. По глазам режиссёра он понял, что тот подумал то же самое.

Они вернулись к машине. Уселись в неё, разогнав немытых бомжат, и тронулись в обратный путь. Первое время ехали молча. Каждый думал о своём. Когда свернули на Мосфильмовскую улицу, Марципан попросил Комаровского остановиться.

– Я, Юрочка, пожалуй, выйду, – вздохнул он. – На дачу возвращаться не хочу…

– Как же, Сергеич?! – обиделся режиссёр. – Надо же помянуть?! Человек всё-таки, как ты сам любишь говорить?!

– Сейчас это лишне, – поморщился Марципан. – Не до того мне. Веришь ли, устал, будто камни ворочал. Пойду домой, приму ванну, заварю чайку. Потом помянем, если будет желание. Отпусти меня, Юрочка? – он заглянул своими «маслинами» в душу Комаровского.

Режиссёр послушно припарковался у тротуара, достал свою «Яву» и закурил, изобразив на лице задумчивость. Несколько секунд длилось молчание. Потом Марципан встрепенулся, полез за бумажником. Отсчитывая Комаровскому две тысячи долларов, он досадовал, что погорячился. Режиссёр согласился бы и на одну. «Я разработал план, отвлёк сторожа, помогал выбрасывать труп, – рассуждал он про себя, – и я же плати? Никакой справедливости!»

– Спасибо, Юрочка! – с чувством сказал Марципан, вручая Комаровскому пачку купюр. – Ты спас меня от неминуемой гибели, от позора. Я теперь – вечный твой должник. С этой минуты, ближе тебя у меня друга нет.

Говоря это, Марципан расчувствовался так, что едва не заплакал.

– Для друга я не то, что труп вынести, – воскликнул Комаровский, возбуждённый видом купюр, – я сам, кого хочешь, убью! И вообще, Сергеич, если ещё кого-нибудь замочишь, я всегда к твоим услугам, – Комаровский хитро подмигнул толстяку.

– Тсс! – Марципан приложил палец к губам, будто бы кто-то мог их услышать. – Зачем же так шуметь? Ты ведь знаешь, Потылиха кишит русалками. Надо соблюдать осторожность. Бай-бай, Юрочка! – толстяк послал режиссёру воздушный поцелуй.

Они расстались, к взаимному удовольствию. Комаровский взял доллары и поехал на дачу. А Марципан вернулся в свою городскую квартиру, где было чисто и тепло. И всё, как прежде. Разве что без ковра на полу гостиной. Марципан вновь с благодарностью вспомнил Комаровского. Режиссёр не только вытащил труп. Он убрал со стола остатки воскресного пиршества, вымыл посуду и подмёл пол. «Хотел стереть плохие воспоминания, – тепло подумал толстяк, – щадил мои нервы. Что ни говори, а режиссёрушка – человек. Пусть неудачник, но творческая личность, а не какая-нибудь дубина».

Марципан сделал себе ванну с морской солью. Нежился в ней около часа. Потом облачился в лёгкий белый, с голубой оторочкой

халат и мягкие серые тапочки в виде заячьих мордочек. После чего заварил чаю с мятой, выложил в вазочки два вида варенья: из душистой янтарной айвы и вишнёвое. К чаю у него в холодильнике имелись: ветчина, селёдочное масло, два вида готовых салатиков и приличный кусок мясного пирога. Ещё с полуголодной юности, Марципан был неразборчив в своих меню. Он ел, как хотел. Рыбу после фруктов, десерт перед супом, и сладкие ореховые булочки, марципанчики, в любое время суток и в любом количестве. Лишь бы было вкусно. Толстяк любил побаловать себя разнообразной едой. Но самым заветным блюдом были для него: отварная картошка, политая сметаной, хрустящие солёные огурчики и грибки.

Огурчики солила и пироги пекла ему домработница Клавдия. Эта худая плечистая тётка «бальзаковского возраста» служила у Марципана давно. Лет десять, а то и более. Клавдия носила короткую стрижку и брюки. На её маловыразительном лице в глаза бросался только крупный нос упрямого вида. Он всегда был немного опущен вниз. Поэтому, даже, когда Клавдия не произносила ни слова, создавалось впечатление, что она возражает. Но уж, если Клавдия начинала говорить, то остановить её стоило большого труда. Голос у неё был густой и как бы «в трубу». Клавдия не говорила, а бубнила. Личная жизнь домработницы не сложилась. Она никогда не была замужем и не имела детей. В тридцать лет, желая спрятаться от насмешек односельчан, Клавдия подалась из Тверской области в Москву. Устроилась дворничихой, получила комнату в жэковском общежитии и нашла вторую работу, по душе. Прислугой у артистов. Жизнь Клавдии была полна трудов. Она вставала на рассвете, летом мела дворы, зимой колола лёд и сыпала реагенты. Потом переодевалась и шла к артистам. Там снова мела, пылесосила, стирала, варила еду и. т. д. Ей нужны были деньги. Она их копила, отказывая себе во всём, целых двенадцать лет. Главной мечтой Клавдии была не суетная грубая Москва, а тихая деревенька, где-нибудь в часе езды от города, собственный дом, с огородом, кабанчиком и курами и, конечно, свой личный мужичок. Она не сомневалась, что к хорошему хозяйству обязательно какой-нибудь хрен да прибьётся. «Будут пирожки – будут и дружки» – считала она. Клавдия любила сельскую жизнь, но и без Москвы она уже не могла. Несмотря на топорную внешность, у домработницы Марципана была впечатлительная душа, тянущаяся ко всему прекрасному. Она обожала искусство. С удовольствием ходила на выставки, в кино. Посещала театры и концерты, но только бесплатно, по пропускам. До Марципана Клавдия работала у певца и постоянно колола ему глаза этим певцом. «Вот, когда я служила у певца, – начинала она своим густым трубным голосом, – то…» Дальше следовал перечень разных благ. Как из рога изобилия, из уст домработницы сыпались премиальные, именинные, отпускные денежки, горячие обеды, подарки и, конечно, пригласительные билеты на любые премьеры и шоу. Послушать Клавдию, так лучше этого малоизвестного певца никого в мире не было. Это задевало Марципана.

– Так, что ж ты от него ушла? – спрашивал он, ядовито щурясь. В такие минуты он напоминал сестру Лизу. Толстяк никогда не обделял Клавдию приглашениями на вечера в Дом кино и на просмотры во ВГИК или на Мосфильм. Другое дело, что с тех пор, как он остался без работы, пригласительные билеты и ему присылали всё реже и реже. Марципан горевал. Он чувствовал себя забытым, ненужным. Иногда его звали в прямой эфир на телевидение или в газету, на «горячую линию». Все вопросы были про Гришу. Сам Марципан, как личность, мало кого не интересовал. И книгу в издательстве заказали тоже в расчете на то, что громкое имя Миллера сможет привлечь читателей.

– Ушла, потому что певец женился. Домработница стала ему не нужна, – спокойно парировала Клавдия, собирая пылесосом пыль с ковра. – У его жены, тоже певицы, своя домработница. На что им две? И вы бы женились, хозяин, – помолчав, продолжала Клавдия. – И вам пора. А то состаритесь, кому будете нужны?

– Жениться, да? Угу! – запальчиво отвечал Марципан. – Завтра прямо женюсь, как ты мне советуешь. И чтоб у неё непременно была прислуга. Тебя, Клава, забыл спросить, жениться мне или нет.