Скала Жнеца
Шрифт:
Рука, до сих пор крепко сжимавшая фонарик, начинает дрожать, и луч пляшет по ткани. Чем дольше она смотрит, тем больше ей кажется, что плащ шевелится. По коже ползут мурашки.
В это мгновение она верит всему, что говорят об этом острове.
Во все слухи. В проклятие.
Она чувствует зло в самой сути острова, оно буквально витает в воздухе. Майкл Циммерман был прав. Есть здесь какое-то зло.
И это нечто не хочет, чтобы они здесь находились, оно не успокоится, пока не изгонит их отсюда.
Охваченная первобытным страхом, Элин ощущает,
Прочь. Прочь отсюда. Ей необходимо отсюда выбраться.
55
Держа фонарик перед собой, Элин бежит обратно тем же путем, которым они пришли, следуя за изгибами стены до входа в пещеру.
Поворачивает направо и налево, спотыкается, пытаясь найти выход; фонарь выпускает хаотичные лучи в темноту. Перед ее мысленным взором мелькают образы: плащ, камни, фотографии. Но видит она только выход впереди, где тонкие полоски солнечного света придают стенам серебристый оттенок.
Элин мчится к выходу и спрыгивает обратно в карьер. После сумрака пещеры нещадно печет солнце, но она не останавливается, а лихорадочно пересекает каменоломню в сторону тропы.
За спиной раздаются шаги, Стид зовет ее, но она не реагирует. Она карабкается наверх, частично по тропе, а частично по осыпи, и камни срываются вниз от прикосновения ее пальцев.
Легкие уже горят от напряжения, но она бежит дальше.
В конце концов она добегает до края карьера. Из зарослей проступают контуры тропы – Элин и Стид примяли листву по дороге сюда. Собрав последние силы, Элин снова бежит, но через несколько минут все тело начинает вопить от боли, пот заливает лицо и грудь.
Она останавливается, приседает на корточки и накрывает голову руками, а в ушах звучат отцовские слова:
«Ты трусиха, Элин. Трусиха».
– Эй… – Ее догоняет Стид, по-прежнему сжимающий в руке фонарик. – Что случилось? Тебе нужен ингалятор?
Элин качает головой и снова слышит свое хриплое дыхание.
– Я просто не могла там оставаться, я…
Она умолкает, почувствовав боль в руках. После того как Элин карабкалась по осыпи, по всей коже видны зигзаги царапин и проступающие капельки крови.
– Ты не обязана ничего объяснять. Это было ужасно, – дрожащим голосом произносит Стид. – Еще секунда, и я бы тоже сбежал.
Он качает головой, и Элин видит, что на его лице написан страх.
Стид тоже это почувствовал. Как будто в пещере находилось само зло.
– Но я думаю, – осторожно говорит он, взяв себя в руки, – когда сталкиваешься с чем-то подобным, невозможно удержаться и не попробовать в этом разобраться.
Элин кивает, подыгрывая ему, потому что так легче. Им обоим проще придерживаться правил. Как их учили. Рациональность. Логика. Разум превыше материи.
Стид вытаскивает из сумки банку колы и передает ей.
– Не знаю, как ты, но я вымотался. Уже третий час.
– Спасибо, – тихо говорит она и улыбается, глядя ему в глаза. – Ты был прав насчет бойскаутов…
– Я всегда
Стид копается в сумке в поисках еще одной банки, но Элин успевает заметить, что он тоже улыбается.
Когда Элин тянет за кольцо, ее согревает обыденность этого действия, и ужас постепенно уходит. Она даже не успевает полностью открыть банку, как кока-кола выплескивается, пенящейся струйкой стекая по металлу. Наклонив банку, Элин отхлебывает чистую пену.
Стид смеется:
– Я должен был тебя предупредить. Не зевай.
Во рту горчит от желчи, и Элин делает большой глоток. Сахар тут же начинает действовать, успокаивает.
Она жадно пьет. Дыхание постепенно возвращается к норме.
– Полегчало?
Она кивает.
– Прежде чем мы позвоним в диспетчерскую, нужно обсудить находки. Там все было как в тумане.
– Поговорим по пути?
Элин кивает, но вскоре обнаруживает, что это не так-то просто. Хотя по пути сюда они протоптали путь, им приходится снова продираться сквозь заросли. Сахар из колы, похоже, запустил реакцию – перебираясь через поваленное дерево, она ощущает первые позывы голода.
Стид делает большой глоток из банки.
– Какие улики были против Кричера?
– Точно не помню, но навскидку: один знакомый, который занимался этим делом, сказал, что с самого начала шло тяжело. Много они не накопали.
– Кто занимался делом?
– Джонсон. Теперь он уже на пенсии. Это было еще до твоего прихода.
Сержант с копной медных волос, Джонсон, отличался непосредственностью, выводящей людей из себя, но был старательным, трудолюбивым, обстоятельным человеком и брался за работу, которую другие, включая саму Элин, избегали любой ценой. Элин вспоминает его очевидное раздражение, когда она обсуждала с ним дело Кричера как-то раз в пабе после работы. То дело явно его беспокоило.
– Он сказал, что на него очень сильно давят, требуя улик для обвинительного приговора.
– В подобных делах всегда так.
– Ага.
Они умолкают. Нет нужды озвучивать, что это значит. Убитые подростки были на острове с экскурсией от школы. На полицию давили, требуя найти виновного. В таких случаях и совершаются ошибки. Выбираются слишком короткие пути. Элин нервно сглатывает при мысли о том, что в результате настоящий убийца остался на свободе.
Стид снова громко отхлебывает из банки.
– Наверное, это мой самый страшный кошмар – посадить не того человека. Хуже не придумаешь…
– И мой тоже. Я позвоню Джонсону, когда доберемся до главного здания.
Конечно, ей положено получать информацию другим путем, но Джонсон не только выражал беспокойство по поводу этого дела, у них к тому же сложились неплохие отношения, а значит, он вряд ли станет ей врать. Если он и впрямь сомневается в виновности Кричера, то поделится своими соображениями.
Пробираясь вперед, она слышит шорох в чаще. Это всего лишь птица, порхающая между ветвями, но Элин спотыкается, подворачивая лодыжку. Стид протягивает ей руку: