Синтез
Шрифт:
– Помню, Учитель!
– Мир тебе, брат! Возьми наш путь!
Азим отступил на свое место, Поридам извлек из ствола протяжный стон, и толпа двинулась к последнему дому. Олан, не оглядываясь, сошел с порога и пристроился в хвосте процессии. Мальчик Хум семенил сбоку от него по траве и наподдавал ногой созревшие и выползшие на поверхность плоды земляного скрытыша.
"Кувшин разбился, - думал Олан, - это бесспорно. И он не мог просто так упасть и разбиться... Может, дух, собравшийся внутри, разбил его?" И запах приоткрывающегося
Ход остановился внизу, перед Храмом, на выложенной каменными сколами площадке. Началась последняя часть Ритуала в тишине, заполненной лишь шелестом одежд.
Старик Мультазарим поднес Азиму корзину, где отливал на солнце желтыми крутыми боками спелый плод дерева Шим. Азим плавно поднял плод над головой, показывая жителям. Каждому хотелось быть поближе, и люди тесно окружили Азима и слепую пару кольцом. Олан видел Обряд не раз, но даже его охватило смутное влечение. Только мальчик Хум не интересовался зрелищем и стоял в стороне.
Удостоверившись, что все заняли надлежащие места и полны внимания, Азим торжественным жестом взялся за выступающий из вершины плода коричневый нарост. Начал осторожно поворачивать его, и негромкий хруст ломающейся корки пронизал толпу возбуждением.
Отделенная вместе с наростом спираль начала медленно раскручиваться внутри скорлупы, и коричневый уступ неровными толчками выдвигался на розовом толстом жгуте. Люди затаили дыхание.
– Смерть покрыла молчанием брата нашего Нона!
– пропел Азим.
– Жизнь покроет гласом молчание смерти!
И тут спираль внутри окончательно развернулась, жгут с треском вылетел из плода, обдав стоящих в первом ряду брызгами яркого сока. И у всех вырвался ликующий ритуальный вопль.
Азим окропил белые балахоны брачной пары. Возбуждение толпы сразу угасло. И еще до того, как Азим увел новобрачных в Храм, жители стали расходиться.
На площадке оставались еще Хум и светлоокая Юола. Приятное томительное чувство, всегда возникающее при встрече с ней, охватило Олана. Юола смутилась, встретив его взгляд.
– Когда смерть покроет молчанием старого человека, ты тоже пойдешь в Храм, Юола, - произнес Олан, и ему стало почему-то не по себе.
Девушка сорвалась и побежала в сторону Деревни. Олан взял за руку мальчика.
– Когда умирает человек, он уже не ловит рыбу и не рубит листьев Тхе. Нельзя, чтобы нас было меньше.
– Я знаю, - равнодушно проронил Хум.
– Это Обряд. И Олан, который до того никогда не задумывался, но ощущал, что понимает, почему жителей Деревни должно быть постоянное число, теперь, желая это объяснить, почувствовал сомнение.
– Раз умер старый Нон, надо, чтобы появился новый человек. Когда Учитель открывает плод дерева Шим и кропит розовым соком одежду жены, у нее появляется ребенок...
По ладони мальчика Олан понял, что тому вовсе неинтересно.
– Передай деду Мультазариму, что через три дня в озеро войдет рыба, Олан отпустил его руку,
Олан лучше всех знал время, когда следовало готовиться к рубке листьев дерева Тхе. Он знал, будет ли завтра дождь и чем лечить пожелтевшего тхеопама. Он чуял приближение рыбы по реке и созревание лиан. Он гордился всем этим и с радостью принимал уважение жителей Деревни. Но он не был счастлив, как Поридам, Мультазарим и другие. Потому что его мучали вопросы.
Что Это - так странно пахнущее на Поляне? Почему надо строить Мост? Откуда - неприятно подумать - взялся Азим и куда пропадает все то, что они доставляют ему по Обряду?..
Олана тянуло увидеть, что же произошло с кувшином. Но одновременно он и боялся того "почему", которое его дома ждет. Он испытывал тоскливую тревогу, когда начинал серьезно размышлять об Обряде. О нем запрещалось размышлять. И Олан наказал себя: он миновал свой дом, решив сначала поговорить с Ницем. По дороге он нежно похлопал по боку переваливающуюся самку тхеопама с двумя детенышами, которых вела девочка с края Деревни.
Ниц сидел за столом перед миской и при появлении Олана испуганно скособочился.
– Азим сердит на тебя, - сказал Олан, садясь напротив и продолжая ощущать разговор с Хумом и девочку, и самку тхеопама.
– Почему ты жуешь корень, Ниц?
Тот перекосился еще больше...
– Все жуют...
– Ты знаешь, что нет. А если и жуют, то понемногу. Ниц уткнулся в миску.
– Я не могу не жевать...
– Почему? Вот я не жую. И Поридам. И Гномин не жует.
– Я постараюсь больше не жевать...
– неуверенно пообещал Ниц.
Олан встал, и Ниц тоже вскочил.
– Олан, ты мудрый, ты знаешь... Ниц осторожно подбирал слова, с надеждой и опаской ожидая реакции Олана.
– Мы живем как-то... мы правильно живем?..
– Что-что?!
– изумился Олан. Неужто и у Ница сомнения?
– Я больше не буду жевать!
– испуганно повторил тот.
– Ну и хорошо. Приятно тебе поесть, Ниц. Олан направился к своему дому и опять думал о самке тхеопама с детенышами. И о том, что надо поговорить с новобрачным Гномином, когда он выйдет из Храма. И конечно, о кувшине.
Кувшин распался на мелкие осколки, которые с силой расшвыряло по комнате. На стенах и столе были потеки варева. И Олана осенило - дух в закрытом кувшине напрягается, как спираль в зрелом плоде Шим, и во что бы то ни стало, хочет вырваться наружу!
Ровно а восемь часов двадцать две минуты сонар отключился и Реф проснулся. Он лежал с сомкнутыми веками, и перед ним продолжали плавать картины только что просмотренного боевика. Еще кровожадный Нунг-фа впивался клыками в соблазнительные филейные части смуглой красавицы. Еще взрывался огромный пиратский космический корабль. Рука Рефа еще непроизвольно сжималась на рукоятке оружия, когда в восемь часов двадцать три с половиной минуты домашний компьютер включил свет в комнате. Реф открыл глаза.