Синее платье
Шрифт:
В работе ему, по крайней мере, иногда удается отодвинуть трагедию и дать человеку надежду на будущее. Его профессиональный девиз – «Дать возможность жить дальше», а уж какой будет эта дальнейшая жизнь, его не волнует. Однако всякий врач знает: редко бывает так, чтобы все снова стало как раньше, чтобы не на что было жаловаться, чтобы человек снова ощутил себя счастливым и свободным. Лишь маленькое пространство удается расчистить врачам – пространство между надеждой и страхом. На этой-то территории пациент вместе со своими близкими отчаянно сражается за жизнь.
Бабетте такое неведомо. Ее бедному Фрицу повезло – ему выпала
Не ту он выбрал профессию, Томас давно уже это понял. Он не может пережить чужого горя. Оно его преследует, давит, шантажирует, вгоняет в депрессию, повергает в отчаяние. Он не может отделаться от мысли, что жизнь заканчивается больничной палатой и смертью. Трагедия неизбежна. И зародыш этой трагедии каждый, видимо, носит в себе. Так что не может Томас радоваться. Не умеет, не получается у него.
Его и жена из-за этого бросила. «Мне радоваться хочется, вот что!» А кому не хочется? Ему тоже хочется, да что-то не радуется. Радость просто так не возникает, ее можно только спланировать.
– Ну давай просто так проедемся. Куда глаза глядят, – снова просит Бабетта.
Вот оно, вот что его добивает, вот это «просто так». Нельзя пускать жизнь на самотек.
– Отъезд через полчаса, – шепчет Томас мне на ухо.
Я слышу, как он бегает по квартире, собирает бутылки с водой, яблоки и вареные вкрутую яйца, пакует рюкзак, скатывает поролоновую подстилку для меня и ищет свою дурацкую панаму от солнца. Он в ней выглядит, как полный олух. Мечтаю ее выкинуть.
Глядя на наше снаряжение, можно подумать, что мы собрались штурмовать Альпы. Я выползаю из постели. Паркет приятно холодит мои ноги. Через пару часов я буду умирать от жары, злая и потная.
– Двадцать пять минут осталось! – кричит Томас.
Как предвкушающий прогулку пес носится он по коридору в прихожую и обратно. А я тем временем принимаю душ, с ног до головы натираю себя кремом от солнечных ожогов и пытаюсь найти губную помаду. Я без нее – ни шагу. Даже в лабиринт не пойду! Черт его знает, кому первому пришла в голову эта бредовая затея, но лабиринт на кукурузном поле вдруг стал самым модным развлечением.
Эти коварные крестьяне не просто бросают зерна в землю, они сеют кукурузу, соблюдая определенный рисунок. В июле рядом с полем выстраивают деревянные домики, а кукуруза между тем вырастает в человеческий рост. Владельцы плантаций берут с горожан за аттракцион от семи до двенадцати марок. Те бродят по кукурузному лабиринту часа четыре, а потом, выйдя наконец на свет божий, с восторгом налетают на мороженое и лимонад. Как правило, это детишки в сопровождении щебечущих мамочек и энергичных папаш, влюбленные парочки и активные пенсионеры, которым более интересного занятия в округе не найти.
Порой лабиринт посещают одинокие молодые мужчины. Одиноких молодых женщин там не встретишь никогда. Что нам за радость, одиноким женщинам, плутать по лабиринтам? Мы только этим в жизни и занимаемся. Гормоны виноваты, считает Томас. Женщины запоминают, в каком магазине они купили пару туфель, но не помнят к нему дорогу. Да, общаться с другими людьми они умеют лучше, что есть, то есть – иностранные языки учат быстрее, внешность и мимику собеседника запоминают сразу, но, глядя на план
– Заметано, с этого дня будешь у меня питаться исключительно телячьими шницелями.
Он смеется:
– Разве я тебя невнимательно слушаю?
– Даже не знаю, – признаюсь я, – может, просто иногда притворяешься, что не слышишь.
– Я всегда все слушаю и прекрасно слышу, даже если вид у меня отсутствующий.
– Ну-ну, – бормочу я.
– Доказано, что пациенты даже под наркозом прекрасно слышат каждое слово, сказанное рядом. Мы поэтому стараемся не ругаться во время операций.
Довольный собой, он насвистывает что-то себе под нос, одной рукой держит руль, другой обнимает меня за плечи.
Несколько месяцев назад, влюбившись в Томаса, я изучила все веснушки и пятнышки на его коже. Она – как географическая карта, по которой я собиралась ориентироваться в новой жизни, иначе дорога моя уходила в никуда. Правда, карта на теле моего избранника тоже вела в никуда. Наши отношения в страхе замерли на одном месте, не двигаясь ни назад, ни вперед. Как жуки, опрокинувшиеся на спину. «Не надо никуда двигаться, – был наш девиз, – иначе станет хуже». Томас каждый день производит один и тот же отвлекающий маневр, по-другому не назовешь: как сумасшедший, нарезает круги по кладбищу. Дни теперь стали длиннее, так что он пропадает там все вечера. По субботам он отрабатывает свой марафонский забег, а по воскресеньям мы уже вместе мечемся по этому дурацкому лабиринту.
Съезжаем с автобана, и сразу же табличка: «Лабиринт на кукурузном поле – умопомрачительное развлечение для маленьких и взрослых».
Томас снова засвистел.
Я пыталась разделить его радость. Кажется, подобные приключения нравились ему значительно больше, нежели мои предложения остаться дома и поваляться в шезлонгах на балконе. Он нервно ерзал, нетерпеливо и громко листал свои медицинские журналы и не знал, куда себя деть. А я? Я стала искренне радоваться каждому новому распускающемуся цветку герани и петунии, мне стало нравиться поливать рассаду помидоров, наблюдать, как ползут по каменной стене цветочки, вдыхать резкий аромат свежих листьев. Я люблю положить в рот кусочек арбуза, устроиться поудобнее в шезлонге и красить ногти на ногах, улыбаясь солнышку на небе. И никуда с моего балкона уходить не хочу!
Миг за мигом, вздох за вздохом я заново отвоевываю ускользающую жизнь. Томас этого не понимает. Флориан понимает.
Мы тут недавно вместе вывели одного голубенка. Рука у меня больше не поднялась разрушать голубиное гнездо и отпугивать отчаявшихся голубей. Не смогли мы выбросить очередное яйцо в помойку.
– Слушай, – предложил однажды Флориан, – давай заведем домашнее животное.
Мы стали подкармливать голубей-родителей пшеном, так что скоро они уже не трепыхались в тревоге, когда мы подходили близко к гнезду. Мы построили им домик из полиэтиленовой пленки, когда в мае однажды пошел снег, и сделали их жизнь на моем балконе красивой и душевной. Мы стерегли их одинокое яйцо, когда оба родителя вдруг ни с того ни с сего одновременно отлучались из гнезда. Мы даже грелками гнездо обкладывали.