Символ Веры
Шрифт:
С течением времени Леон заметил, что между ним и прочими братьями пролегла некая черта, неуловимая, как меловая линия, стертая дождями и снегом. И все же явственно ощутимая. Он больше не был одним из равных, членом маленькой семьи скромных служителей Ordo fratrum praedicatorum. Гильермо, как и прежде, трудился в столярной мастерской, выполнял все положенные работы, но все же стоял чуть наособицу. Теперь он был «тем самым», партнером могущественного кардинала, что общается с Папой как с равным. Ну, или почти равным.
Леона эта смена отношения огорчала, однако он воспринимал
Игра закончилась, однако Морхауз не спешил закончить общение. В последний год это случалось все чаще. Кардинал выигрывал, а затем начиналась неспешная беседа. О чем угодно, от содержания утренней молитвы до отдельных аспектов политики Штауфенов в тринадцатом веке, в эпоху их борьбы с Понтификом. Иногда Гильермо казалось, что кардинала интересуют даже не столько собственно мысли доминиканца по определенным вопросам, сколько его способность подхватить на лету любую тему и быстро сформировать собственное мнение.
Леон испытывал смешанное чувство от этих бесед. С одной стороны они оказывались весьма интересны. Гильермо с детства отличался любопытным, живым умом, а монахи жили в информационной изоляции, получая ограниченные сведения о внешнем мире. Скажем новости об окончании войны дошли до монастыря лишь спустя два месяца после подписания мира. А кардинал знал очень много, и разговор с ним открывал целую вселенную для Леона. С другой - требовалось немало усилий, в первую очередь интеллектуальных, чтобы избежать искушения просто копировать видимое отношение Александра к тем или иным вопросам. Каждый разговор - будь то обсуждение положения креольских гугенотов во Флориде, германские притязания на Гренландию или расширение русских миссий в Японии и Китае - превращался в нешуточное испытание, умственный атлетизм. Впрочем, Гильермо старался воспринимать все это как очередное испытание, искус.
– Вы хотите меня о чем-то спросить?
С этими словами Морхауз встал и прошелся вдоль стены. По дороге он поправил черный открытый саквояж, который стоял на старом камине, что не зажигали уже лет двадцать, а то и поболее.
Гильермо промолчал, зябко кутая ладони в рукава.
– Наши встречи скоро закончатся, - буднично, не оборачиваясь, сообщил кардинал.
Леон вздрогнул. Слишком уж неожиданным оказалось известие. За три года монах привык к определенному распорядку, и внезапная новость выбила его из колеи. Леон не знал, порадоваться ли скорому завершению бремени или же огорчиться, что окошко в большой мир скоро закроется.
– Простите, что?
– спросил он.
Морхауз сложил руки за спиной. Свободное черное одеяние повисло на его не по годам широких плечах, как темные крылья, ниспадающие почти до самого чисто выметенного пола.
– Вы, наверное, обратили внимание, что в последние месяцы я путешествую несколько ... по-иному, - полу-спросил, полу-отметил Александр.
Это действительно было так. Раньше кардиналу хватало одного роскошного автомобиля и сумрачного собрата, явного телохранителя. теперь машину сопровождал отдельный фургон с антеннами - явно передвижная телеграфная станция - и автобус с охраной. Ее, то есть охраны, размещение стало отдельной головной болью для настоятеля, который попросту боялся таких изменений. Разумеется, кардинал никогда ничего не объяснял, но было
– Да, - Леон решил ограничиться самым коротким и однозначным ответом.
– Жизнь меняется, все меняется, - некоторой печалью отметил Морхауз.
– Я привык к своей машине, привык смотреть в лицо своим друзьям и тем более... Тем более - оппонентам. К сожалению теперь это слишком обременительно. Во всех отношениях. Приходит время самолетов, шифрованной связи, прочих новинок прогресса. Дела более не требуют обширных поездок на четырех колесах. И вероятнее всего, это наша последняя встреча. Поэтому я повторю - вы хотите меня о чем-либо спросить? Напоследок.
Гильермо потер лоб, пытаясь собрать мысли в единое стадо, поскольку они суетливо разбегались, словно агнцы, лишенные пастыря. Морхауз терпеливо молчал, все так же не оборачиваясь.
– У меня много вопросов, - вымолвил монах, наконец, после длинной паузы.
– Пожалуй, слишком много... Даже до нас доходят ... разные ... слухи. Погромы миссий в северной Луизиане. Волнения в Германии. Наконец, отмена выступления... Я хотел бы спросить, наверное...
Он снова умолк, обдумывая вопрос.
– Извините, но ... что же происходит со Святой Матерью Церковью?
– наконец рубанул он наотмашь, действуя словом, как топором.
Однако Морхауз как будто ждал именно этого, а может быть простой и безыскусный вопрос доминиканца не мог застать врасплох изощренного интригана.
– Слишком обще, слишком пафосно, - немедленно отозвался кардинал.
– Это не вопрос, а безадресная декларация. Перефразируйте.
– Почему отменено пятничное радиовыступление Папы?
– быстро спросил Гильермо.
– Интересный вопрос, - так же, без промедления, отозвался кардинал.
– Почему именно этот?
– Простите, Ваше Преосвященство...
– Леон словно только что вспомнил, как надлежит обращаться к особе соответствующего сана. Разговор уже откровенно тяготил доминиканца, ему больше всего хотелось поскорее закончить и уйти, чтобы вернуть душевное спокойствие в спокойном несуетливом одиночестве.
– Вы слишком часто извиняетесь, - резко бросил Морхауз.
– Слишком, даже с поправкой на разницу в нашем положении. У вас настолько мало собственного достоинства?
– Изви...
– начал было Гильермо, неожиданно для себя тоже на повышенном тоне, однако осекся. Кардинал зло усмехнулся, видя страдания монаха. Морхауза словно забавляли логические тупики, в которые он загонял собеседника.
– Простите, - решительно, чеканя каждый слог, выговорил Гильермо, глядя прямо в чуть прищуренные глаза кардинала. Зрачки Морхауза блеснули отраженным светом тусклой лампочки, как у вышедшего на охоту тигра, но монах не дрогнул.
– Я не понимаю сути этого разговора, - столь же четко и жестко сказал Гильермо.
– Вы плетете словесные ловушки, испытываете меня, но я не постигаю цели этих ... ловушек. Вы находите удовольствие в насмешке надо мной? Это мелко и недостойно, монсеньор. Впрочем, если это возвращает вам душевное спокойствие, я не против.