Симулакры
Шрифт:
— Не забудьте, что целью войны для нацистов было полное истребление еврейства. Это не просто побочный результат войны.
Наступила тишина.
А потом Николь приказала охранникам:
— Прикончите его!
Один из агентов НП тут же прицелился и выстрелил.
Но Гольц все рассчитал. В тот момент, когда дуло пистолета оказалось направленным на него, он вошел в контакт с полем фон Лессингера. Сцена вместе с актерами затуманилась, потом прояснилась. Гольц находился в той же самой гостиной, вокруг красовались все те же болотные орхидеи, но людей уже не было.
Вот промелькнули в беспорядочной последовательности картины, связанные с Ричардом Конгросяном, вовлеченным в какие-то сверхъестественные ситуации, сперва связанные с ритуалами его очищения, а затем с Уайлдером Пэмброуком. Комиссар НП что-то сделал, но Гольц не смог понять, что именно. А затем он увидел самого себя, сначала обладавшего огромной властью, а затем вдруг почему-то мертвого. Продрейфовала мимо него и Николь, но какая-то совершенно иная и непонятная. И повсюду в будущем, казалось, существовала смерть, она поджидала всех и каждого. Что это могло означать? Может быть, это были всего лишь галлюцинации?
Этот коллапс уверенности, казалось, был связан с Ричардом Конгросяном. Искажение структурной ткани будущего было следствием его психокинетического дара, определялось парапсихическими способностями этого человека.
Знал ли об этом сам Конгросян? Могущество такого рода может быть неведомо даже тому, кто им обладает. Конгросян, заблудившийся в лабиринте собственной болезни, практически недееспособен, но все еще в состоянии воздействовать на все варианты альтернативного завтра.
«Если бы я мог понять это, — подумал Гольц. — Если бы я мог постичь этого человека, который станет ключевой загадкой для всех нас… тогда бы я победил. Будущее больше не состояло бы из трудно различимых теней, сцепленных в такие конфигурации, уразуметь которые с помощью обычной логики — моей, во всяком случае, — никогда не удастся».
Ричард Конгросян, находящийся в палате нейропсихиатрической клиники «Франклин Эймз» громко объявил:
— Я теперь полностью невидим.
Он поднял руку и не увидел ее.
— Вот оно и пришло, — добавил он. И не услышал собственного голоса: ему стали недоступны и звуки. — Что же мне теперь делать? — спросил он у четырех стен своей палаты.
Ответа он не услышал. Он пребывал в совершенном одиночестве и был лишен любых связей с внешним миром.
«Я должен выйти отсюда», — решил он.
Ему надо было искать помощь, потому что здесь он никакой помощи не получал — медики оказались неспособны остановить развитие его болезни.
«Я вернусь в Дженнер, — решил он. — Мне надо повидаться со своим сыном».
Не было никакого смысла обращаться к доктору Сьюпебу или любому другому врачу, хоть ориентированному на химиотерапию, хоть отвергающему ее. Время определять метод лечения прошло. Болезнь вошла в новую стадию. Чем она будет характеризоваться? Этого он еще не знал. Но в свое время узнает. При условии, что переживет ее. Только как это получится, если он уже мертв?
«Вот именно, — сказал он себе, — Я умер.
Это была тайна. Он никак не понимал этого.
«Должно быть, — подумал он, — мне надо искать воскресение».
Он легко покинул свою палату, прошел по коридору к лестнице, спустился вниз и вышел наружу через боковой выход клиники — ведь его никто не мог видеть. Вскоре он уже шагал по тротуару незнакомой улицы, расположенной в холмистом районе Сан-Франциско, окруженный высоченными жилыми зданиями, многие из которых были построены еще до третьей мировой войны.
Стараясь не наступать на трещины в асфальте, он попытался избавиться от этого мерзкого запаха, который мог бы навести на его след.
«Мне, похоже, становится лучше, — решил он. — Я нашел по крайней мере временный ритуал очищения от моего навязчивого запаха. Еще бы избавиться от невидимости… Иначе каким образом я смогу играть на фортепиано? Это же конец моей карьеры!»
И тут он вспомнил Меррилла Джадда, психохимиотерапевта из «АГ Хеми».
«Джадд ведь собирался помочь мне, — вспомнил он. — Я совсем забыл об этом, разволновавшись из-за того, что стал невидимым. Я могу отправиться в „АГ Хеми“, взяв такси-автомат».
Он махнул рукой первому же такси, но оно, похоже, его не заметило, и Конгросяну осталось лишь разочарованно посмотреть машине вслед.
«Я надеялся, что меня могут видеть хотя бы электронные сканеры, — подумал он. — Однако, похоже, я невидим теперь и для них. — В нем родились сомнения. — Дойду ли я до филиала „АГ Хеми“ пешком?.. Но я же должен! Потому что общественным транспортом пользоваться нельзя, могут возникнуть проблемы с пассажирами… А ведь не такая уж простая задача для Джадда, — понял он. — Мало того, что химику придется устранить этот запах, так еще надо снова сделать меня видимым».
При мысли об этом Конгросян опять приуныл.
«Им это не удастся, — решил он. — Безнадега!.. Но надо хотя бы продолжить попытки воскреснуть. Если я встречусь с Джаддом, то смогу выяснить, способна ли помочь мне „АГ Хеми“ в этом отношении. Ведь после Карпа они — самая могущественная фирма на территории СШЕА. Или мне придется вернуться в СССР, чтобы найти более могущественную фирму… Впрочем, „АГ Хеми“ очень гордится своей химиотерапией. Вот и посмотрим, есть ли у них лекарство для воскресения».
Он двинулся дальше, занятый своими мыслями и тщательно избегая трещин в асфальте, и вдруг осознал, что на его пути лежит нечто. Это было странное животное — плоское, оранжевое, с черными пятнами, похожее на большую божью коровку, шевелящее антеннами. И в то же самое мгновение странная мысль сформировалась в голове Конгросяна: «Воскресение… Да, новая жизнь. Начать сначала, в другом мире…»
Марс!
Конгросян остановился и сказал:
— Ты права.
Это была папула, на тротуаре, прямо перед ним. Он посмотрел по сторонам и сразу же заметил «Пристанище драндулетов», и драндулеты эти празднично сверкали на солнце. В центре распродажи стояло небольшое здание конторы, где сидел торговец, и Конгросян направился туда. Папула следовала за ним, не умолкая: