Симода
Шрифт:
– Что случилось, господа?
– Кто-то очень важный прибыл... Видите, цветные значки. Их несут впереди высшего правительственного чиновника.
– Господа, Кавадзи приехал! – сообщил вышедший из ворот Пещуров.
Самураи стояли и сидели по всему двору в картинных позах, все под зонтиками.
– Вот так фунт с изюмом! – сказал Сибирцев. «Что же он пожаловал, с чем?»
– Только расстались, а он следом за нами! – воскликнул Елкин. – Мололи языком два года и еще что-то не договорили...
– Дошлый они народ! Все хотят знать, во все входят, за всем наблюдают и надсматривают.
– А
– Он с раннего утра ушел в чертежную.
– Так я с вами туда же!
– Зачем же Кавадзи пожаловал?
– Кажется, еще есть какие-то разногласия!
– А почему вы решили?
– Да уж я видел. Кавадзи с очень озабоченным лицом, усталый. Какие-то недоразумения приехал выяснить.
Пещуров, видимо, знал, в чем дело, но не смел рассказать подробности.
– Как же не устать! Верно, спешил и спал ночь в пути в своем паланкине, если явился так рано.
– Видимо, уже успел встретиться со здешними чиновниками.
Пещуров, входя в чертежную, обратился к лежавшему на полу над чертежом Александру Федоровичу:
– Адмирал просит вас быть к обеду в салоне. Там Кавадзи.
Пахнуло озабоченностью и делами государственной важности, которые исполняешь мгновенно и беспрекословно. Можайский проворно вскочил во весь свой огромный рост и стал отряхиваться.
– Адмирал просит вас сделать дагерротип с японского посла.
– Не верю! – воскликнул Можайский. – Полгода уговариваем его сняться – и все без толку...
Можайский заторопился к себе домой.
...Кавадзи сказал адмиралу, что по случаю наступающего японского Нового года привез ему подарки – один мешок апельсинов и один мешок хурмы.
«Что же это за подарки! – подумал Посьет. – У здешнего самурая во дворе полно апельсинов, и он поставляет их вместе с молоком к адмиральскому столу».
Догадки и предположения офицеров о цели приезда Кавадзи были почти безошибочны. Саэмон заявил Евфимию Васильевичу, что получил письмо правительства, в котором сказано, что одна из статей договора, заключенного с Россией и подписанного с послом Путятиным, ошибочна, не может быть утверждена и ее требуется отменить.
– Ну что же. Дело есть дело. Но придется обсудить, – ответил Путятин. И сказал себе: «Но я не уступлю!» – Какая же статья?
– Статья о консулах...
– А-а! Так вот что! Чем же недовольно правительство бакуфу? И разве мы не посылали в Эдо проекта? Они ведь утвердили все. Что же поздно спохватились? Ведь я уже написал своему императору. Да в чем же дело? Давайте разберемся... – «Сами же вы не уважаете подписанные договоры! Ну что за народ, так преданы пустым церемониям! А истинную честь свою, и слово данное, и поставленные подписи свои нарушают! А ну как начнут заключенные с вами договоры тоже нарушать и исправлять другие правительства?»
– В статье о договорах сказано, что России будет разрешено иметь консулов, если возникнут для этого непреодолимые причины.
– В чем же возражение? Это, кстати, у вас из японского текста смысл такой можно вывести. У нас, в русском тексте, все ясней... Но, впрочем, давайте толковать, как у вас в бакуфу понято.
– Вот это примечание: «Если возникнут непреодолимые причины», –
– Ну, тут мы опять все запутаем и ввек не распутаем, если будем так все отвергать. Пункт ясный. Чем же князь Исэ недоволен? Видно, дело не в примечании. Примечание только повод, придирка.
Начался спор, сначала сдержанный и холодный. Но постепенно выяснилось, что японцы вообще не хотят иметь на своей земле никаких постоянно живущих иностранцев, хотя бы и под названием консулов. Надо такому иностранцу дать землю. Значит, какие-то куски японской земли не будут принадлежать Японии. Это был их старый знакомый довод, но не об этом сказал сейчас Кавадзи, хотя смысл его заявления сводился все к тому же.
– Вы дали обещание предоставить нам все права, которые даете Америке.
Кавадзи знал, что правительство советовалось с князьями и объявило, что статья договора с Америкой о консулах ошибочная. Эта ошибка не может быть повторена при заключении договора с Россией.
«Ну, пошла писать губерния!» – подумал Путятин. Он заявил, что уже послал договор императору в Петербург и написал ему. После этого договор не может быть пересмотрен.
Сильное и жесткое лицо Кавадзи дрогнуло, и он, слабо щурясь, тихо сказал Путятину, что просит его... изменить статью договора.
Что-то оборвалось в сердце у Евфимия Васильевича. Он видел, что Кавадзи приходится нелегко. Может быть, он терпит крах в своей смелой и благородной политике. Но он, Путятин, ничего уже не может сделать, даже если бы хотел помочь Кавадзи. Отвергнуть подписанный договор?
Они молчали, глядя друг другу в лицо. Евфимий Васильевич снова пробормотал как бы в оправдание, что договор пошел в Петербург и все кончено.
– Тогда... – резко сказал Кавадзи, встав с кресла и отступая на шаг, – я обязан буду вспороть себе живот... – И он поднял над животом согнутую руку, как бы занося над собой кинжал.
Поднялся и Путятин.
– Консулы неизбежно будут допущены в Японию, хочет этого бакуфу или нет. – И он стал горячо уверять, как это неизбежно. Абэ умен, и пока Кавадзи едет в Эдо, канцлер уже все поймет и отступит от своего требования. Путятин сказал, что готов взять всю ответственность на себя. Готов ехать в Эдо, просить аудиенции у шегуна и все доказать, что Кавадзи гениально предвидит будущее, заслуживает награды. Если хоть волос упадет с головы Кавадзи, это будет означать мировой скандал, разрыв России и Америки с Японией.
Адмирал сводил Кавадзи в чертежную и сам объяснял устройство будущего корабля. Потом побывали на стапеле, в кузницах и у плотников, смотрели лекала и мелкие чертежи. Путятин просил прислать после Нового года из столицы мастеров-медников, чтобы готовить листы для обшивки судна.
Кавадзи вернулся к обеду уставший, но довольный. Он, кажется, отошел от своих мрачных намерений.
После обеда Путятин сказал, что его дружеские чувства и уважение к Саэмону неизменны. И он хочет, чтобы перед Новым годом Саэмон ками снялся бы на серебряную пластинку прибора, отражающего натуру. Тут адмирал повторил все свои прежние доводы, уверяя, что доставит снимок в Петербург и представит русскому императору.