Симфония тьмы
Шрифт:
— Я объявил свое заключение! — сказал доктор и отвернулся от нее.
— Кандидатура отклонена, — произнес судья.
— Вы не имеете права так поступить со мной! — воскликнула девушка.
— Имеем, — сказал судья. И повторил: — Кандидатура отклонена.
Гил смотрел, как она уходит по этому медному полу обратно в помещения за ареной, ей осталось только переодеться и уйти. У Рози хватило влияния — по крайней мере в тот момент, — чтобы добиться для нее права пройти испытания на Класс, но и его влияние имело границы. Да, он — композитор, но чтобы изменить порядок вещей, установленный Владисловичем,
Следующим был Гил.
Какое-то мгновение он взвешивал, не следует ли ему отказаться на том основании, что с девушкой поступили нечестно. Но решил, что это будет неразумно, даже глупо. В конце концов, кто он такой, чтобы спорить с судьями? И кто он такой, чтобы заявлять, будто обычаи, установленные Владисловичем, следует нарушить? У него впереди мирная жизнь в комфортабельном обществе. Нет причин бастовать и губить собственное будущее. Ему не под силу в одиночку изменить политику мужского шовинизма, под силу ему лишь разбиться о каменную стену…
Он шагнул вперед.
Столп гудел и пульсировал, меняя цвет от темно-коричневого к светло-коричневому и обратно.
«Я уже сталкивался со Столпом совсем маленьким. Надо все время помнить об этом».
Он шагнул внутрь Столпа и прошел через ворота в иной мир — мир Смерти, из которого не возвращались исследовательские группы…
Над ним распростерлось небо цвета воронова крыла, черное от горизонта до горизонта, лишь кое-где проколотое блеклыми коричневыми звездами. Справа тянулась гряда гор шоколадного цвета, прорезанная сверкающей, как самоцвет, рекой — очень темного зеленого цвета и жутко широкой. И внезапно Гил подумал о своем сне…
Там, над тусклыми берегами зеленой реки, поднимается голая стена, камни торчат из нее, и скальная полка из полированного оникса нависает в сотне футов над головой. Время — какой-то неопределенный ночной час. Небо чистое, но не синее. На глазах у него небесную черноту пронизывают более светлые оттенки, странный коричневый и гнилостно-бурый, и там, где эти два цвета перекрывают друг друга, они выглядят как засохшая струпьями кровь. На излучине реки ониксовая полка выступает далеко, простираясь над водой до другого берега, и образует крышу, а на этой крыше стоит пурпурное здание с массивными колоннами вдоль фасада, каждая из которых обрамлена поверху черными каменными ликами. Гил приближается к зданию, всплывая вверх от воды на черном листе…
Тогда он развивает сон, делает еще один шаг дальше…
Внутри здания, видит он в первый раз, нечто, как будто скачущие, приплясывающие фигуры, которые…
Тут Гил понял, что находится внутри колонны слишком долго. Лучше выйти через обычный промежуток времени, не давая психиатру с его машинками лишнего шанса закрыть ему дорогу к взрослости.
Он вышел обратно в Большой зал.
На мгновение его поразило печальное, почти ошеломляющее ощущение потери. Шагнул вперед психиатр, обмотал его запястья лентами, надел на голову сетчатую шапочку с датчиками. Но никаких сенсаций не последовало. После Рози и Тиши Гил уже никого не волновал.
Итак,
Вытянувшись цепочкой один за другим, юноши покинули Большой зал, а Столп-тотем позади с гулким ревом пел песню сирен…
В помещениях позади Большого зала он нашел раздевалку и душевую кабину. Отшвырнул свой плащ, схватился за грудь, стиснув себя обеими руками. Он думал о Столпе Последнего Звука, о трепещущем в груди желании вернуться туда — и содержимое желудка вывернуло прямо на красивый голубой пол; но все было запрограммировано с учетом опыта прошлых испытаний Дня Вступления в Возраст, и звуковые волны мгновенно уничтожили гнусную жидкость…
Звуковой душ, включенный опознавательной песней Гила, «смыл» с тела пот и обстрелял его невидимыми ядрышками мелодичного очистителя. Но душ не мог проникнуть влажными пальцами через внутреннюю дрянь и очистить душу, тогда как именно она была загрязнена, выпачкана куда сильнее, чем кожа. Всего один день, а столько всего случилось, и мир внезапно стал злобным и неправильным. Во-первых, он увидел бешеную похотливую кровожадность, прячущуюся под обличием музыкантов, которые объявляли себя вершиной цивилизованной жизни. Это испугало его не меньше, чем Столп. Он больше не чувствовал, что знает этих людей, среди которых прожил все свои годы. Внезапно они сорвали с себя маски и показали шакалий оскал. А дальше, конечно, был Столп и неописуемый магнетизм ландшафта за ним. Ему хотелось вернуться туда. Часть его разума тосковала по этому черно-коричневому небу и эфирному сумеречному пейзажу.
— Ты держался очень смело, — произнес чей-то голос у него за спиной.
Тоненький голос, тоненький и негромкий.
Ее голос.
Он повернулся — и застыл, смущенный наготой Тиши, лихорадочно соображая, что схватить — и откуда? — чтобы прикрыть собственное тело. Но ее, казалось, это вовсе не трогало, как будто они купались вместе уже тысячу раз. И мысли его обратились к ее красоте, к изгибам и выпуклостям ее тела, которое ни в чем не уступало неописуемо обаятельному лицу.
Она шагнула под соседний излучатель звукового душа:
— Рози за тебя боялся.
— А я боялся за Рози, — сказал он, потом рассмеялся, и напряжение немного отпустило его.
— Я понимаю, почему ты смеешься. Да, Рози не нуждается в жалости. Я это всегда знала.
— Ты и сама держалась замечательно, — сказал он, пытаясь найти такое продолжение беседы, которое не показало бы слишком явно, насколько он захвачен ее наготой.
— Не так уж замечательно.
Тиша взяла значок Гила и поднесла к излучателю душа, включила — и зазвучали первые такты «Военного марша».
— Они сжульничали с тобой, — сказал он. Девушка пожала плечами, груди ее упруго подпрыгнули.
Гил повернулся лицом к динамикам душа, закрыл глаза. Невидимые пальцы выдавили новые капли пота из его кожи, и он хотел, чтобы песня звукового душа смыла их.
— Ты думаешь, это воодушевит других девушек? — спросил он.
— Ты о чем?
— Я имею в виду — добиваться статуса.