Шут и император
Шрифт:
При взгляде издалека на эту каменную твердыню создавалось впечатление, что некий древний бог горшечников соорудил тут огромную чашу, в которую слил потом целый город.
Мы ехали вдоль наружного рва, и Виола то и дело тревожно поглядывала на высившиеся справа укрепления. Высота внешней стены составляла около тридцати футов, внутренняя была раза в два выше, и на своем протяжении эти стены попеременно прерывались то круглыми, то квадратными в плане башнями. Причем башни внутренних стен вздымались футов на сто, а то и больше.
Основная часть города была пока скрыта от
Мы проехали мимо военных ворот, мимо Ксилокерконских и Пигийских ворот, пересекли дороги, ведущие в Селиврию и к Святым источникам. Наконец Виола отвернулась от городских стен и вспомнила о моем существовании.
— Знаешь, Фесте, будет очень жаль, если мы, совершив столь длительное путешествие, так и не решимся зайти сюда, — заметила она. — Нас сочтут невоспитанными. Или ты успел запланировать атаку со стороны моря?
— Я хочу проехать через Регийские ворота.
— Ах, вот как? Ну, тогда понятно. А они что, гораздо красивее тех, мимо которых мы проехали?
— Да нет, не особенно.
— Почему же тогда именно через Регийские?
— Потому что если кто-то здесь убивает всех шутов, то он, наверное, ожидает, что гильдия пришлет кого-то им на выручку. А поскольку гильдия находится на западе, он, вероятнее всего, будет следить за воротами этого направления. Поэтому нам лучше доехать до северных ворот.
Мы спокойно продолжали ехать, пока Виола обдумывала мои слова.
— Тебе кажется, что в этом деле замешано много народа?
— Мне кажется, что береженого Бог бережет.
— Но возможно, от Анастасийской стены уже послали сюда весточку о нашем приближении.
— Возможно. Однако мы не встретили в пути никаких посыльных.
К деревянному мосту, перекинутому через ров, вел небольшой подъем. Я остановил Зевса и пригляделся к воротам, с обеих сторон которых внешние и внутренние стены были защищены сдвоенными башнями. Виола проследила за моим взглядом и вновь глянула на меня.
— Поедем?
Я продолжал смотреть.
— Ты чего-то опасаешься? — тихо спросила она.
— Угадала, — сказал я. — Мне еще не приходилось выполнять таких заданий. Я должен обнаружить неизвестно кого среди четырехсот тысяч жителей города. А он или они уже поджидают меня. И у них есть большое преимущество, учитывая, что я выделяюсь из толпы.
— Нас же двое, — заметила она.
— А наших здесь было шестеро, — ответил я, тяжело вздохнув. — Ладно, поехали.
Копыта лошадей громко выбили нестройную дробь на деревянном настиле моста, когда мы переезжали через ров. На его крутых откосах темнела древняя каменная кладка, а на дне громоздились кучи мусора.
— Я, конечно, мало что понимаю в военных делах, но разве этот ров не должен быть заполнен водой?
— Должен, — согласился я. — Я видел ее там, когда
Защитная полоса от моста до ворот внешней стены составляла футов пятьдесят или шестьдесят. Трава тут не росла: либо ее вытаптывали постоянные патрули стражников, либо пресытившаяся кровью земля отказывалась плодоносить. Толщина внешней стены составляла футов семь. С ее башен, насколько я знал, любого врага по обе стороны стены могли окатить кипящим маслом, осыпать градом камней или стрел. Оставалось только надеяться, что нас не сочтут врагами.
Однако страхи мои оказались глупыми. Через эти ворота проходили бурные встречные потоки торговцев: запряженные волами подводы, крестьянские ручные тележки, деги, удерживающие на головах корзины с фигами и финиками, женщины, несущие на плечах коромысла с ведрами молока, — обычный повседневный товарообмен с окрестными деревнями, насущно необходимый для обеспечения городской жизни. Никто не удостоил меня особого внимания, несмотря на шутовскую раскраску.
Кирпичную кладку стены прорезало несколько глубоких трещин, вероятно последствия небольшого землетрясения. Человеку не под силу сокрушить эти стены, но Бог всесилен.
День подходил к концу, и солнце покатилось на запад по Эгнациевой дороге, оставив нас в тенистой прохладе высоких стен. Еще шестьдесят футов по второй защитной полосе, достаточно широкой того, чтобы можно было перебросить целое войско от одних ворот к другим, требующим усиленной обороны, — и мы оказались перед мощнейшими внутренними воротами, тридцатифутовым темным провалом в толще скрепленного раствором камня и кирпича. Хорошо еще, что в конце туннеля виднелся божий свет. Гулкое эхо усиливало голоса людей и животных, стук колес и звон цепей, и их смешение в этом сумрачном проходе напоминало адскую какофонию, порой оглушающую меня в кошмарных снах. В этой жуткой тесноте наши лошади были притиснуты друг к другу, и я почувствовал прижавшуюся ко мне ногу Виолы. Впрочем, это навевало уже совсем иные сны.
Вынырнув наконец из туннеля и привыкнув к дневному свету, мы обнаружили вокруг множество казарм, конюшен и мастерских плотников, оружейников и кузнецов. На крепостные бастионы вели широкие пандусы, способные вместить самые громоздкие оборонные орудия.
Какими бы мощными ни казались эти стены, время уже начало разрушать каменную кладку, однако нигде не было видно каменщиков, ремонтирующих выбоины. День еще не закончился, но на башнях не маячили часовые, а затишье в кузнечных мастерских лишь изредка нарушали удары молота.
— Горе императору, пренебрегающему своими укреплениями, — пробормотал я Виоле.
Но она даже не взглянула на меня. За казармами мирно зеленели возделанные поля, казавшиеся почти неуместными на фоне выстроенной для их защиты мощной крепости. Дальше лежали остальные шесть городских холмов, два из которых опоясывал гигантский акведук Валента, а на них — множество зданий, шпилей, россыпь дворцовых комплексов справа и слева, и над всем этим взмывал ввысь огромный купол храма Святой Софии, в сравнении с которым все прочие соборы мира казались карликами.