Чтение онлайн

– Нет! Ровным счетом ничего!

– Почему же, господин Шуберт? – спросил один из них, задетый за живое.

– Мне думается, что мы такие же артисты, как вы! Во всей Вене не найдется лучше нас.

– Артисты! – вскричал Шуберт, залпом выпил последний бокал пунша и встал из-за стола.

Затем маленький человечек нахлобучил шляпу на лоб и угрожающе надвинулся на двух виртуозов, на высокого и приземистого.

– Артисты? – повторил он. – Музыканты – вот вы кто. Не больше! Один впился зубами в жестяной мундштук своей деревянной палки, а другой пыжит щеки и дует в свою валторну. И это вы зовете искусством? Это же ремесло, приносящее деньги, техника – и все! Да вы знаете,

что сказал великий Лессинг? Как может человек всю свою жизнь только и делать, что кусать дерево с дырками! Вот что он сказал, – затем, обращаясь ко мне, – или что-то в этом роде. Не так ли? – И снова виртуозам: – Вы хотите называться артистами? Дудари, скрипачишки вы все! Я артист, я! Я, Шуберт. Франц Шуберт, известный всему свету! (Хотя и в запальчивости, в гневе и раздражении, Шуберт, как видим, был совсем недалек от истины. – Б. К.) Я. создал то великое и прекрасное, чего вам не понять! И создам еще более прекрасное! – К Лахнеру:

– Так ведь, братец, так? Наипрекраснейшее! Кантаты, квартеты, оперы, симфонии! Ибо я не просто сочинитель лендлеров, как написано в глупой газетенке и как следом за ней болтает дурачье, я Шуберт, Франц Шуберт! Чтоб вы это знали!..

Эта тирада, только, может быть, в еще более сильных выражениях, – ее общее содержание передано мною верно, – обрушилась на головы растерявшихся виртуозов. Они стояли, разинув рты, и не могли найти ни единого слова возражения».

При всем том Шуберт был бесконечно далек от самовлюбленности. Она претила ему. «Всем своим сердцем, – писал он в одном из писем, – я ненавижу ограниченность, порождающую у многих жалкую уверенность в том, что только то, что делают они, наилучшее, остальное же – ничто».

Он был скромен, как никто другой. Анна Фрелих, отличная певица и замечательный педагог, вспоминает:

«Шуберт очень часто заходил к нам и всякий раз бывал вне себя от счастья, когда исполнялось что-нибудь хорошее, написанное не им, а другими композиторами.

Как-то в одном из домов был концерт. Исполнялись сплошь песни Шуберта. В конце концов он прервал певцов, заявив:

– Хватит, хватит! Надоело!

Тогда было исполнено «Дорогу, дорогу!» из моцартовского «Похищения из сераля». По окончании номера Шуберт попросил спеть еще раз. Когда же певцы удовлетворили его просьбу, потребовал нового повторения.

– Спойте еще разок, прошу вас, – настаивал он. – Ведь это так прекрасно! Знаете, дорогая Анна, я мог бы все время сидеть в уголке комнаты и слушать, слушать, только и делать, что слушать…

После того как номер был спет в третий раз, он захотел услышать его снова. И только Зоннлейтнер положил конец его просьбам, заявив, что на сей раз вполне достаточно.

Примерно то же произошло на вечере у Кизеветтера, на котором присутствовали Шуберт, Зоннлейтнер, Вальхер, Иенгер. Здесь, кроме песен Шуберта, ничего другого не исполнялось.

Шуберт слушал, слушал, а потом сказал:

– Ну, знаете, с меня довольно. А теперь спойте что-нибудь другое.

Однако вернемся к Бауэрнфельду.

«Мы с Лахнером, – продолжает он, – постарались увести разгоряченного друга прочь. Всячески успокаивая его, мы проводили его домой.

На следующий день я с утра поспешил к другу, чтобы осведомиться о его состоянии, ибо был беспокоен.

Я застал Шуберта в кровати. Он крепко спал, с очками на лбу, как обычно.

По комнате была беспорядочно разбросана одежда. На письменном столе лежал полуисписанный лист бумаги, залитый морем чернил из опрокинутой чернильницы. На листе было написано: «В два часа ночи» – засим следовало несколько сбивчивых афоризмов и сильных выражений. Нет сомнения, все это было написано вчера,

после сцены в кафе.

Одно из наиболее любопытных высказываний я выписал: «Нерон, тебе можно позавидовать, у тебя хватило сил растлить отвратительный народ пением и игрой на лире!!»

Я выждал, пока друг проснется.

– А, это ты! – произнес он, узнав меня, сдвинул очки на глаза и, приветливо, хотя и несколько смущенно улыбаясь, протянул мне руку.

– Выспался? – спросил я, вкладывая в свой вопрос особый смысл.

– Чепуха, – проговорил Шуберт и, громко смеясь, выпрыгнул из постели.

Я не мог обойти молчанием вчерашнюю сцену.

– Что о тебе подумают люди! – проговорил я с укором.

– Эти мерзавцы, – со спокойным добродушием ответил Шуберт. – Разве тебе не известно, что эти негодяи самые отъявленные интриганы на свете? Они и против меня интригуют. Мой урок они заслужили! Хотя теперь я раскаиваюсь. Я напишу им их соло. И они еще будут мне руки целовать. Этот народец мне хорошо известен!»

Для преуспевания в искусстве там, где оно предмет купли и продажи, требуется не так уж много: прочно держать в руках ремесло (впрочем, опыт ис– тории показывает, что это необязательно: сколько ремесленников не владеют ремеслом, и ничего, процветают!), быть ловким и беспардонным в обращении с коллегами, угодливым с заказчиками, беспощадно жестоким с конкурентами, знать кривые дороги, ведущие к успеху, и умело пользоваться ими. Вот, пожалуй, и все.

Если к тому же есть талант, то и с ним можно примириться. Талант не вредит, когда его отпущено в меру. Непомерный талант рождает у художника непомерные требования. И к себе и к другим. Эти требования исключают какие бы то ни было компромиссы. Искусство же в мире наживы сплошь компромиссно: с совестью, взглядами, творческими и общечеловеческими устремлениями артиста.

Из всех перечисленных требований Шуберт не отвечал ни одному. К тому же его талант был непомерным, что еще больше обостряло конфликт композитора с обществом.

Оттого путь Шуберта в искусстве был усыпан не розами, а шипами.

Столкновение с ремесленниками и дельцами, описанное Бауэрнфельдом, – один лишь эпизод. А их было много. Они, пусть и не в столь резкой, а в более расплывчатой и благопристойной форме, составляли повседневность. Когда, гонимый нуждой, он пытается поступить на службу в придворную капеллу, попытка кончается крахом. Не потому, что вице-капельмейстерские места там занимали люди с дарованием выше его. Напротив, именно потому, что он возвышался над ними. Тому, кто достиг вершин, видна вся округа. Тот, кто копошится внизу, видит лишь подножье горы. И вполне довольствуется увиденным. Тянуть его вверх можно лишь силой. Большой силой. И гигантской волей. Шуберт ею не обладал. Она была у Бетховена. Но и ему, титанически волевому, это не всегда удавалось. Вспомним его последние квартеты. Композитору так и не удалось добиться, чтобы современные музыканты поняли и признали их. Правда, ко времени создания этих величайших и сложнейших творений Бетховен уже был поражен смертельным недугом.

Шуберт не хотел и не умел отступать. И уступать.

А вице-капельмейстер придворной капеллы только и делает, что отступает и уступает. От него требуют уступок все: монархи, которым почему-то мало править государством – им обязательно надо управлять и искусством, – придворный капельмейстер, музыканты, певцы.

Когда он написал мессу и отнес ее капельмейстеру придворной капеллы Эйблеру, тот, просмотрев ноты, вернул их обратно.

– Она хороша, эта месса, – сказал Эйблер, – но в придворной капелле исполнена быть не может, ибо написана не в том стиле, который нравится императору.