Штурм
Шрифт:
В ответ князь изрек: «Всякие изобретатели такого рода вызывают у меня сомнение в пригодности их к службе царю и отечеству».
Об изобретении узнали немцы и французы. Они обратились в главное артиллерийское управление с просьбой продать им патент. Запросили Бенуа. Тот ответил: «Хотя изобретение у нас и не принято, но продавать его возможному врагу отказываюсь».
— А ведь Бенуа беден был, как церковная крыса, — уважительно заметил И. Д. Векилов. — Я его знал.
Однако иностранцы были настойчивы и вновь обратились к князю. Тот принял их, вызвал Бенуа и, пренебрежительно
А через четыре года, в разгар первой мировой войны, русским артиллеристам пришлось создавать новые такие аппараты, но они так и не успели прибыть на фронт.
— Теперь, — заключил Иван Давыдович, — никто и не представляет себе, как это можно вести борьбу с артиллерией без звукометрической разведки. И надо отдать должное советским конструкторам: они создали лучшие звукометрические станции.
Генерал замолчал. Прислушался к шуму:
— Заговорили немецкие гаубицы.
Высоко над нашим наблюдательным пунктом с прерывистым шелестом пронеслись тяжелые немецкие снаряды. Почти одновременно послышались отдаленные орудийные выстрелы и близкие резкие разрывы снарядов. А уже через несколько минут командир 25-го отдельного разведывательного артиллерийского дивизиона доложил, что ведет огонь 150-миллиметровая батарея противника с временной позиции. Мы ее быстро нашли на фотоснимке.
— Молодцы звукометристы! — воскликнул Иван Давыдович.
Снова прогремели разрывы. Тотчас звукометристы донесли: немецкий дивизион перешел на огневой налет по району нашей дежурной 152-миллиметровой батареи, тоже стрелявшей с временной позиции.
Мы вышли из блиндажа, чтобы наблюдать за разрывами. Офицер не оговорился, сказав «по району». Немецкие артиллеристы, видимо, не имели точных данных о целях. Их снаряды падали в стороне от наших гаубиц.
— Ну а сейчас, — сказал Петюшкин, — можно проверить качество работы наших звукометристов. Разрешите, товарищ генерал? Наверняка гитлеровцы еще не успели сняться с позиций.
— Если у вас лимит не израсходован, можете бить.
Через пять минут несколько наших батарей нанесли удар по немецким орудиям, и те немедленно замолчали.
— Цели подавлены, — доложил по телефону командир разведывательного дивизиона.
Вот уже скоро и середина марта. Все ближе день штурма. Надо встретить его во всеоружии. На позициях 55-го стрелкового корпуса, которым командует генерал Ловягин, мы проверяем и уточняем планирование артиллерийского огня. После этого по ходам сообщения отправляемся на передовые наблюдательные пункты командиров батарей.
Надо отдать должное видавшему виды генералу Ловягину — порядок у него образцовый. Телефонные провода подвешены, у развилок — указки с обозначением командиров рот и батарей. При обстреле солдаты могут укрыться в глубоких нишах и «лисьих порах».
Левый фланг 87-й стрелковой дивизии занимает южную оконечность перекопского плацдарма. С боков, а частью даже
Войдя во вторую траншею и свернув, как указывала табличка, налево, мы заметили небольшое углубление. Здесь одиноко торчала хорошо замаскированная стереотруба. Командир батареи, разведчики и телефонист обедали, с аппетитом уплетая жирные щи.
Подошел рыжеусый сержант и доложил:
— Командир второго отделения сержант Максимов. Отделение после дежурства отдыхает!
В подбрустверных нишах, завешенных плащ-палатками, спали его подчиненные.
— А вы почему не отдыхаете?
— Сегодня у нас в отделении один убит и двое ранены. Друзья мои, жалко. Потому и сон на ум нейдет.
— А сколько вам лет, сержант? — заинтересовался сопровождавший нас офицер штаба дивизии.
— Пятьдесят годков подошло. Двенадцать из них воюю — на германской четыре, в гражданскую около пяти да в этой три. Семь раз ранен. Пора бы с фашистом кончать… Надоело метаться по фронтам.
— Надое-ело, — послышался голос из ниши. — Тебе ж ротный объявлял: по случаю пятидесятилетия разрешается уйти в хозчасть. Как дома там: тепло и не дует. Чего ж ты отказался?
Сержант не успел ответить.
— А вон и ротный идет, — шепотом сказал он.
Подошел молодой лейтенант. Румяные щеки, пушок на верхней губе, какая-то детская, застенчивая улыбка. Это не вязалось с моим представлением о ротном командире, у которого к тому же в подчинении такие бывалые люди, как Максимов. После доклада о состоянии роты лейтенант попросил разрешения идти по срочному вызову к командиру батальона. Он ушел, а мы присели в нише на выступ.
Сержант, скрутив цигарку, спросил, служил ли я в царской армии.
— Не пришлось.
Ответ, видимо, удовлетворил его, и, чувствуя свое превосходство, он стал сравнивать прежнюю службу в старой армии с теперешней:
— Взять, к примеру, офицеров. Боялись они нас и гнушались нами. Ну, не все, конечно, встречались и хорошие, но редко. А вообще, ненавидели мы их. Иному стервецу и пулю в спину пошлет, бывало, неизвестно кто во время атаки. Теперь совсем другое дело. Видали нашего ротного? Хоть и молод — двадцать один год, — а рассудительный, дисциплину требует. Зато к солдатам уважительный, не уснет, ежели в роту пища запоздает. В бою смелый, горячий, сдерживать приходится.
Сидевший перед нами на корточках боец улыбнулся, — видимо, вспомнил что-то:
— А ты, Максимов, расскажи, как он сегодня утром кричал на тебя.
— Так это сгоряча, — усмехнувшись, сказал сержант. — На рассвете он уснул, и вижу, никак согреться не может под коротким полушубком. Ну, я снял свой и накрыл его, а сам лег промежду солдат. Просыпаюсь, а он кричит: «Что за безобразие! Маленький я, что ли? Чей это полушубок?» А как дознался, так и начал меня пушить. — Сержант покрутил головой, глубоко затянулся. — Что и говорить, другие стали командиры, свои, можно сказать. Я вот нашего ротного за сына родного считаю.