Штрафбат
Шрифт:
Бесчувственного Твердохлебова двое солдат втащили в барак и бросили на дощатый пол у входа. Сидящие на нарах бывшие пленные и окруженцы некоторое время молча смотрели на лежащего у входа человека, потом двое подошли, подняли под руки Твердохлебова и потащили к нарам, уложили. Один, худой и чернявый, пробормотал:
— На совесть уделали… постарались…
…Другой человек сидел на стуле перед следователем Сычевым.
— Так,
— А чего дальше? Знамо, из окружения выбирались…
— С кем?
— А кто в живых остался… От всего полка, считай, меньше сотни осталось народу-то.
— Кто подтвердить может?
— Как кто? С кем выбирался… Ну, перво-наперво Сухачев Виктор Андреич, комроты наш… Стекольников Иван — сержант… Лошилин Петро… Губарев, Ледогоров, Шибанов… нет, вру, Шибанова убило, когда мы уже к линии фронта вышли… А, вот — Птицын Алешка… Кацура Семен, еще Бойко Степан — хохол с Полтавы…
— Достаточно, — перебил следователь, записывая фамилии. — А вот Шинкарев в своих показаниях пишет, что ты агитировал красноармейцев сдаваться в плен. Дескать, войну проиграли и сопротивляться дальше себе дороже…
— Кто?! Шинкарев? Да быть такого не может!
— На, читай… — Следователь подвинул к краю стола лист, исписанный корявым почерком.
Человек привстал со стула, взял бумагу, медленно прочитал, шевеля губами, и сказал изумленно:
— Ну и тва-а-арь…
— Так что, Пескарев, будем говорить правду или будем байки травить? — спросил следователь, сверля глазами солдата.
…А потом перед Сычевым сидел и вовсе молоденький паренек, лет восемнадцати, не больше, — видно, призванный сразу после школы.
— Ну, давай свою сказку, — вздыхал утомленный Сычев. — Как в плен попал?
— В боевом охранении батальона шел… около леска немцы меня и огрели чем-то. Упал, ничего не помню. А когда очнулся — три «шмайсера» на меня уставились.
— Ну, и что ты сделал? — равнодушно спросил Сычев.
— А чего сделаешь? — вытаращил глаза на следователя паренек. — Три автомата на тебя!
— А если б немцев не трое было, а целая рота? Что тогда?
— Что? — не понял паренек.
— Ха! Что тогда? — слегка оживился следователь. — Ведь тебя поставили батальон охранять, а ты — молчок! И немцы спокойненько перестреляли бы полбатальона с этого леска. Понял? Ты должен был крикнуть «Немцы!», упредить своих.
— Так они кокнули бы меня… — растерялся паренек.
— Конечно, кокнули бы! Но зато ты батальон предупредил бы! А ты струхнул!
— Да не струхнул я. Разве сообразишь за несколько секунд?
— А надо соображать, раз ты боец Красной Армии! Родину защищаешь! Ну и кто ты после этого? Трус? Предатель?
Паренек молчал, опустив голову…
Зато другой окруженец
— Автомат мне дайте, гражданин следователь, я воевать хочу!
— Тебе родина уже один раз автомат дала… а ты его бросил и в плен сдался, — отвечал следователь.
— Сломался я тогда… жить хотелось. Имеет право человек заново жизнь начать, если с первого раза осечка вышла?
— Э-эх, парень… — покачал головой следователь. — Я таких песен знаешь сколько наслушался? Отчего человек кается? Да чтоб жить и не маяться… А потом смотришь — снова здорово… Вот я и хочу…
— Чего ты от меня еще хочешь? Чего душу мотаешь, начальник? — не выдержали нервы у окруженца. — Я тебе все рассказал — добавить нечего! Хочешь — верь или на расстрел веди.
— За этим дело не станет, — заверил его следователь.
— Ну и давай! — закричал солдат и рванул на груди гимнастерку. — На, сука энкеведешная, стреляй!
— Вот и настоящий твой голос прорезался, — чуть улыбнулся следователь. — Копытов! Займись, Копытов, — и вышел из комнаты…
А вечером следователя вызвали к начальству.
В кабинете большой чин НКВД (четыре шпалы в малиновых петлицах) просматривал дела окруженцев. Сычев стоял перед столом в позе «чего изволите», не сводил глаз с чина. Время от времени тот шумно вздыхал, тер виски, откладывал очередное дело и подвигал к себе новую папку.
— Че ты их всех во враги народа записываешь, Сычев? Ну какие они враги народа, к чертям собачьим… шпионы… диверсанты?.. — Чин покачал головой. — Людей на фронте не хватает, понимаешь ты это?
— Так точно, товарищ полковник, понимаю!
— Ни хрена ты не понимаешь… Из лагерей добровольцев берут! Чуешь, что говорю? Уголовников! Политических, у кого срок не больше червонца, — берут! Бойня идет страшенная! Родина в опасности! А ты тут… Ну смалодушничал человек, оступился! Может, и совершил преступление против родины и советской власти, но… незначительное… А ты всех под расстрел подвести хочешь. Я тебе говорю, людей на фронте не хватает. Вот и пусть все они искупят свою вину перед родиной кровью, на передовой. До тебя доходит, Сычев?
— Так точно, товарищ полковник, доходит.
— Медленно что-то… как до жирафа. Ну-ка, вызови ко мне этого майора… как его? Твердохлебова.
— Слушаюсь, товарищ полковник!
Полковник смотрел на Твердохлебова и хмурился. Приказ не разрешал назначать комбатами таких же штрафников. Штрафбатами и штрафными ротами должны командовать армейские офицеры. Но где их взять, этих офицеров? Все отбояриваются от назначений любыми способами. И то верно, кому охота командовать оравой уголовников и врагов народа?