Шоколад
Шрифт:
Медсестра, появившаяся в палате, поставила мне укол в плечо, заинтересовано взглянула на Пасечника и вышла. Тупая боль в груди стала уходить, сознание уплывать в дрёму. Полковник ещё что-то говорил, я не могла сосредоточиться. Смотрела на медленно покачивающийся потолок, вдыхала горячий воздух, уходя босыми ногами куда-то вдаль по раскалённому белому песку.
Прошла пара дней, мне стало хуже. Около моей кровати собрался консилиум врачей, меня возили на обследования, лечащий врач, хирург, анестезиолог друг за другом приходили в палату, смотрели
Всё время рядом находился Пасечник, лишь изредка на время куда-то исчезая. Я находилась в сознании, но часто спала под обезболивающими препаратами.
Меня разбудили негромкие голоса за дверью, словно внутри прозвенел тревожный звонок. Пасечника рядом не было. Я узнала знакомую интонацию. Мужчина убеждал женщину мягко и настойчиво. Через пару минут женский возмущённо-строгий голос неожиданно перешёл в другой регистр, конфликт был улажен, хлопнула дверь палаты, прозвучали шаги, мужчина опустился на стул рядом с кроватью.
— Майя! Привет.
Зачем она его пустила
— Нам надо поговорить!
С трудом открыла глаза. Около меня сидел биологический отец моего ребёнка в отглаженной рубашке, костюме и галстуке — представительный мужчина, окутанный запахом одеколона Hugo Boss, перед ароматом которого не смог устоять даже могущественный бог грома, что уж говорить про дежурную медсестру.
Почему я тогда не прошла мимо?
— Майя! Прошу тебя, забери своё заявление. Ты не можешь поступить так со мной и сыном.
Трусливое существо, которое сравнивало себя с одним из самых сильных героев киновселенной, опять уговаривало меня пожертвовать собой во имя его блага. Хотелось развидеть, расслышать, отключиться от его голоса, очутится в другой галактике. Сейчас я была беззащитна перед ним как новорожденный младенец.
— Я был не прав, когда продал квартиру. Я куплю тебе двухкомнатную, оформлю в твою собственность.
Вернёшь моё
— Заберу заявление о лишении родительских прав. Прямо сейчас пойду и заберу. Я поверил этим ублюдкам, которые оговорили тебя. Ты хорошая мать, я знаю. Сын будет жить с тобой. Я буду платить алименты. На вас двоих.
Меня охватил панический страх. Неподвижная, слабая, я не могла ему противостоять. Этот человек не уйдёт, пока не добьётся своего. Всегда добивался.
— Майя, родная. Я принёс заявление от твоего имени, надо только поставить подпись. Черканёшь ручкой и всё. Дата сегодняшняя.
Перед глазами возникла бумага с шапкой и убористым текстом посередине, прикрепленная на планшет. В негнущиеся пальцы он вложил ручку.
— Только расписаться. Вот здесь, — его рука больно сжала мои пальцы, — я сделаю всё, что обещал.
Во мне не было ни дерзости, ни злости, остался только страх, что он опять победит. Не было сил вырвать руку, в груди возникла резкая боль, я стала задыхаться от недостатка воздуха, пытаясь втянуть
Голос Пасечника стал спасительным кислородом.
— Отошёл от неё. Живо!
Бортников вскочил, ручка покатилась по полу. Полковник в несколько шагов оказался около супруга, схватил его за грудки, отпихнул в сторону.
— Пошёл вон!
— Я пришёл поговорить о нашем сыне.
— В суде расскажешь, тварь.
Бортников попятился, остановился около двери.
— Данила заберут в интернат. Когда она…
Сдохнет
*
Муж сбежал, на прощанье, хлопнув дверью. Следом появилась испуганная медсестра.
— Кислородную подушку! Ей плохо!
Вокруг меня поднялась суета, подключили кислород, в катетер влили лекарство, следом поставили капельницу. Пасечник вышел из палаты, как только мне стало легче, из коридора я услышала его сдавленный голос с угрожающей интонацией. Не стал устраивать разборки при мне.
После посещения бывшего мужа моё состояние стало стремительно ухудшаться. На следующий день около кровати появился Назар — «неадекватный» психолог. Он бережно взял меня за руку, заглянул в глаза.
— Можно я посмотрю?
Конечно
— Не сопротивляйся, Майя, расслабься.
Если бы я могла, то горько рассмеялась. В полном расслаблении я лежала уже который день, почти не двигаясь. Пасечник стоял у окна, терпеливо дожидаясь окончания сеанса. Теперь он постоянно находился в палате. По-видимому, он и вызвал странного доктора. Назар, закрыв глаза, долго сидел около меня. Ладонь, которую он держал двумя руками, начало покалывать маленькими иголочками, потом я уснула. Голос Назара, прозвучавший откуда-то издалека, произнёс.
— Она в каком-то сумраке. Не могу пробиться к ней. Что-то не пускает. Чувствую, это сильнее меня.
— Что мне делать?
В этой бесконечной паузе, кажется, сосредоточилась моя жизнь. Назар словно искал варианты в каком-то своём подпространстве.
— У меня ощущение, что ты можешь ей помочь. Чем? Не знаю. Это твоё решение.
Назар ушёл, в палату закатили ещё одну кровать, принесли подушку и одеяло. Дежурная медсестра застелила её.
— Отдыхайте, Пётр Григорьевич.
Он хочет остаться
На следующий день около меня собрался очередной консилиум. По обрывкам разговоров я поняла, вызвали профессора — научное светило из столицы. Снова по кругу вопросы — ответы, предположения, научные термины, на которые я реагировала как на посторонний, негромкий шум. Просто разговоры, просто люди вокруг, просто больничные будни.
Закончится рабочий день, они уедут к своим семьям, поужинают, проверят уроки у
детей, кто-то пойдёт на тренировку, кто-то решит посмотреть новости. Круговорот жизней не остановиться, не заметит, когда из него выпадет маленькая пчёлка. Улей будет гудеть, собирать нектар с цветов, заполнять соты, размножаться.