Чтение онлайн

Увы, за истекшие семь лет Леонард Швеллер сильно сдал.

Раньше, держа семью в кулаке, а кулак кожемяки — история отдельная, к свободе мнений не располагающая, он не позволил бы младшей дочери столько болтать в присутствии родителя. Самодур и деспот, сын самодура и деспота — похоже, что и внук, но Швеллера-деда колдун застал совсем дряхлым, на смертном одре. Что никак не мешало старикану в минуты меланхолии ходить драться с кожедерами-конкурентами. После таких прогулок Швеллеры на некоторое время становились монополистами. Отца Леонард потерял давно — мастера Бьорна, прозванного Мяздрилой, унес «черный аист», как здесь звали гнилой мор. С тех пор сорокалетний Леонард единолично правил

в мастерской и в собственном доме.

Сейчас кожевнику было пятьдесят шесть.

По былым приездам Мускулюс помнил, что в присутствии хозяина оба сына, битюг Шишмарь и хитрован Алоиз — а уж тем паче женщины! — прикусывали языки всеми имевшимися в наличии зубами. Шишмарю, по праву наследника, изредка дозволялось вставить словцо-другое, когда папаша делал паузу для клецек. В остальное время мастер Леонард без перерыва бубнил о кипах и чанах, замше и шеврете, курьей шакше и бученье в киселях. Нуждаясь в переплетах, даже такие великие люди, как Просперо Кольраун и Серафим Нексус, благосклонно терпели, пока мастер излагал, смакуя подробности:

— …Далее, судари мои, сушка отволаживается, мнется на тупом беляке, берется стругом, пушится на беляке остром и катается мерейной доской. Для сообщения же лицу крупной шагрени, скажу я вам, лицо отглаживается стеклом либо камнем…

Настроившись соответствующим образом, сейчас колдун удивлялся молчаливости Леонарда Швеллера. Хворь жены подкосила гиганта? Вряд ли. Жену мастер не жаловал; подай-прими, сходи-принеси. Бывало, что и поколачивал. Этот бык сидел у постели болящей супруги? «Рядышком», если верить дочери?! И по сей причине не вышел к дорогим гостям, хотя мог потерять крупный заказ?! Легче Мускулюс поверил бы известию о скоропостижном вегетарианстве людоедов гробницы Сен-Сен. Этот тиран допустил наследника Шишмаря в отсутствие родителя «хозяйничать в мастерской», как доложила хромуша, — и не приголубил оплеухой любимую дочь за предерзостные слова?!

Быть не может.

Чудо из чудес.

— Как здоровье вашей драгоценной супруги? — решился Мускулюс.

Мастер Леонард поднял на колдуна взгляд: будто впервые увидел. Глаза у кожевника оазались ясно-голубые. На одутловатом, хмуром лице эти глаза были уместны не более чем птерня годовалого младенца на лапе кожемяки. Ощущение было пронзительным: будто слепец прозрел, впервые от рождения взглянув на мир. Внезапно Андреа понял, что у Цетинки — отцовы глазки. Только у девушки голубизна была весенняя, ранняя, когда умытое небо глядится в первые подснежники, а у отца взгляд отсвечивал зимним днем, искрами в сугробах, сединой в дальних облаках. Но стоило во взгляде Леонарда, обычно укрытом под косматыми бровями, проявиться тихой свечечке, как делалось видно с отчетливостью: да, отец и дочь.

Да неужто надо было жене слечь, чтоб у мужа взор умылся?

Или это слезой?…

Колдуну стало неловко. Словно тайком подглядывал за чужим стыдом.

— Спасибо, плохо, — гулко отозвался мастер. — Худо Ясе. Спит все время.

И, перестав жевать, добавил странно:

— Это ничего. Я, что могу, делаю. Это ничего, сударь мой. Больше, до конца обеда, он не издал ни звука. Если, конечно, не считать чавканья и сопения.

Восплачем же о гибели сонета! Старик угас, стал дряхлым, впал в маразм; Мешок костей — верней, костлявых фраз! Вчерашний день, истертая монета, Фальшивый

чек. Так мертвая планета Еще летит, но гнусный метастаз Разъел ей душу. Самый острый глаз Не различит здесь тень былого света, Не сыщет жизни: камень, лед и газ, К дыханью непригодный. О, комета, И та куда блистательней! Не раз Мы сокрушались: был сонет — и нету… Так муравьи, по-своему мудры, Сокрушены морщинами горы.

Отобедав, колдун проверил охрану, для надежности подморозил «ледяной дом» и решил совершить легкий променад. Но сначала, укрывшись на заднем дворе и строго велев не нарушать его одиночества, часок пропел в упражненьях.

Со стороны это выглядело дико: раздевшись до пояса, мощный, крепко сбитый мужчина стоял неподвижно, упершись лбом в забор. Живое олицетворение народной мудрости: «Бодался телок с дубом!» Или, если угодно, пародия на рудденского «Мыслителя», легендарного сторожа адских врат, выставленного для обозрения в публичном вертепе Рудда. Лишь по телу бродила крупная дрожь, оставляя за собой пятна «гусиной кожи»: лодыжки, голени, потом вдруг холка, живот…

Затряслось левое бедро под бархатом штанов, заправленных в чулки.

Вздрогнула ягодица.

Пот тек по спине колдуна, соленый, трудовой пот. Если бы случайный чароплет вздумал «облизать» Вышние Эмпиреи над этим районом Ятрицы, он поразился бы тремору маны в центре Красильной слободы. Небось решил бы: коллеги по Высокой Науке дикого грифона живьем свежуют! Школа Нихона Седовласца, к коей имел честь принадлежать Андреа Мускулюс, использовала для волшбы не вульгарную грубость элементалей, не вертлявость ноометров-гармоников, паразитирующих на Пряже Стихий, не заемную дрянь некротов, за которую потом приходится страшно платить Нижней Маме с лихвой. Нет, последователи Нихона отдавали предпочтение использованию честных сил тела, дарованного им при рождении, накапливая ману, как иной атлет накапливает мощь для поднятия гирь и разрыва цепей.

Пожалуй, любой из нихонианцев мог поднять лошадь. Если бы захотел.

Обычно они не хотели.

Гвоздем преткновения в сем методе была усталость. Атлет после ряда мучительных упражнений — тряпка тряпкой. Он желает лишь одного: поесть и отоспаться. Маг же, напротив, обязан по окончании занятий сделаться куда более могучим, причем незамедлительно. Обрати усталость в бодрость, научись трудить плоть без расхода драгоценной маны, и накопление сил станет чистым, звонким, готовым выплеснуться единой волной. В этом чудесном умении и крылась тайна школы мудрого Нихона, изложенная в секретном трактате «Великая Безделица»: мастерство укреплять тело без лишних обременительных действий.

В идеале вообще без действий, но тут Мускулюсу было далеко до славных мэтров.

Приходилось упираться лбом и потеть.

Закончив обязательную маету, он вздохнул, мечтая о временах, когда освоит «Великую Безделицу» в гамаке или на мягкой кушетке. Обтерся цветастым рушником, припасенным заранее; надел рубаху и куртку. Еще раз вздохнул, закашлявшись от вони едкого пикеля. Этой заразой здесь, казалось, пропитались даже стручки на скрюченных в три погибели вербах.

— Умыться не желаете, мастер Андреа?