Чтение онлайн

– Хозяйка судит!
– крикнула Жанна.
– Можете говорить!

Дед Григорий снова бухается в землю лбом.

– Пощади, матушка, свет родной, дозволь шапку покинуть, что в гробу надели, а то черви в ней живут, голову едят!

– Дозволяю, - осторожно говорит Люба.

– Доброта небесная!
– взвывает дед Григорий.
– Вечная слава!
– он срывает шапку с головы и принимается, вскочив, неистово топтать ее ногами.

Саша Коньков выступает из толпы и молча опускается

перед Любой на колени, глядя в землю.

– Дозволь жениться, хозяйка. На Анне Мотыгиной. Она нездешняя, с соседнего кладбища пришла.

– Женись, - разрешает Люба.

– Вечная слава, - стонет, разгребает пальцами землю, Коньков.

– И мальчика вон того усынови, - сама поражаясь своей находчивости, добавляет Люба и показывает в сторону Кости.
– У него лица нет, думай, что он на тебя похож.

Зинаида Ивановна рушится перед Любой наземь, как бревно.

– Дозволь отойти, хозяйка, на воле упырить. А то бабка со свету сживет.

– Чего дозволить?

– Упырить, где придется. Кровушку сосать.

– Дозволяю, - со вздохом разрешает Люба.
– Но людей не трожь. У свиней соси или у овец там.

– Хоть у хворых дозволь, свет родимый, - тихо скулит Зинаида.
– Человечьей кровушки краше нету!

– Нет, - непреклонно отрезает Люба.

Жанна хватает скулящую бабу за плечи и отталкивает прочь.

– Сказано тебе: не бывать тому! И ступай себе!

– Слава вечная, слава вечная, - торопливо заводится кланяться Зинаида Ивановна.
– Небо наше безоблачное!

– Она ж, гадина, всех свиней поест!
– каркает с места Евдокия Карповна. Нет в ней теперь жалости, а рассудка еще при житии не было!

– А ты молчи, старуха!
– сурово велит ей Люба, потому что не хочет затягивать делопроизводство.

Валентина Горлова просто садится на землю и глядит на Любу преданно, как собака, молитвенно сложим руки у горла.

– Позволения прошу, - тихим, задушевным голосом произносит она.
– На службе Божьей присутствовать. Только в вечерние часы, в уголку темном, тихо, как мышь, сидеть и слушать.

– Можно, - говорит Люба.

– Слава вечная!
– прижимает лицо к земле Валентина.
– А тогда сторожа церковного Кирилла Петровича и дьяка беспутного Анисима, и певчих теток Алефтину Никаноровну и Глафиру Сергеевну вместе с уборщицей храма Маргаритой Евстаховой поразить надобно светом черным до полной слепоты, кровавых соплей, выпадения кишок и глубокого душевного убожества, а то они меня обижали, от храма гнали метлами и шестом из ограды, а дьяк Анисим, напившись, анафему наложил, отчего до сих пор трясуся вся и что-то белое над головою вижу.

– Вот сволочь!
– ахает Жанна.

Люба растерянно смотрит на Наташу.

– Да поразит

их всех светом черным, - шепчет Наташа, для примера раскрывая ладонь, на которой ничего нет.

– Да поразит их всех светом черным, - повторяет Люба, тоже раскрывая ладонь и блеснув кольцом на пальце. Прямо из середины ее руки выходит маленькое черное пламя и сразу гаснет.

– Слава вечная!
– набожно восклицает Валентина Горлова и размашисто крестится.

Алексей Яковлевич становится на колени загодя и уже на них подползает к Любе, сочась скупой старческой слезой.

– Жизнь прожил, внучка, войну прошел, дозволь, милая, сына родного прибить и ордена с медалями, кровью заслуженные, обратно забрать! А то продаст, сволочь, нумизматам!

Люба задумалась.

– Можно я скажу?
– спрашивает Жанна. Люба кивает.
– Пока награды твои, дедушка, у сына - ты их не трожь, пусть имя твое вспоминают, а как продаст он их кому, так на того порчу напустить позволено, гниль в тело, а после того придешь к нему и скажешь: мне - ордена, тебе - гниль вон. Будет так? спрашивает она Любу.

– Пусть, - соглашается Люба.

– Ты - торжество наше!
– кланяется Алексей Яковлевич.

Из толпы выбивается девушка с длинными рыжими волосами и выступающими вперед, как у зайца, верхними зубами. Она с размаху ударяется худыми коленями в землю.

– Старик, тот, что триста лет лежит, послал, - выдыхает она.
– Девчонку унять просит, Раечку, чтоб ножками столько не топала, а то носится между могилами, что курица, а старику от того покоя нет и досада.

– Ребенок ведь, - пожимает плечами Люба, поглядев на Раечку.
– Что ей втолкуешь?

– Старик говорит - головку ей разбить, чтоб не бегала. За ножки - и об памятник каменный, головкой, - девушка кивает и улыбается простоте такого решения.

– Нет, пусть себе бегает, - отвечает Люба.
– Ее дело молодое.

– Слава вечная, - покорно склоняется девушка.
– Слава вечная.

– Все!
– решает Люба.
– Довольно. Устала я от вас.

Мертвецы зашевелились. Слышится неясный шепчущий ропот.

– Наместника, - только и может разобрать Люба.
– Наместника.

– Назначь им наместника, - говорит Жанна.
– Могильного старосту.

– Я не знаю кого.

– А вон его хоть, - Жанна указывает на деда Григория.
– Бойкий старик, и за дело общее переживает.

– Хорошо.

– Ты, старик!
– окликает деда Григория Жанна.
– Ты назначен могильным старостой!

– Слава вечная!
– воют покойники, опускаясь на землю.
– Ночь просветленная!

Только одна какая-то старуха остается стоять, согнувшись, правда, в три погибели.