Шаровая молния

Приезд в Москву всемирно знаменитого художника — язык не повернется назвать ее художницей — Натальи Алексеевны Оболенской — из тех, — произвел эффект разорвавшейся атомной бомбы. После Зинаиды Серебряковой, которую Оболенская со снисходительной улыбкой зовет своей «маленькой учительницей» (очевидная калька с французского), русская

живопись не знала подобного явления. Наталья Алексеевна также с большим уважением относится к Мухиной, и ее фотография на фоне мухинской парочки уже обошла все столичные журналы. Она откровенно устала как от авангардистских амазонок, так и от поэзии «мимолетной любовницы» Модильяни: Анны Ахматовой.

Мы сидели с ней в кафе «Пушкин» и ели стерлядь в шампанском.

— Стерлядь — единственно неповторимый русский продукт, — присмотрелась к рыбе Наталья Алексеевна. — Икра есть и в Иране. И даже получше.

— У стерляди очень умное и хитрое лицо, — сказал я. — Это не совсем русские качества.

Наталья Алексеевна с интересом взглянула на меня. Она была одета с миланским шиком, но при этом несколько по-лондонски. Когда она смотрела на официантов, у тех начинали дрожать подносы.

— У меня в Питере есть какие-то родственники, но они наверняка бедные, а я не люблю бедность. Я, вообще, не очень люблю людей.

Она испытующе посмотрела на меня.

— Я однажды написал поэму под названием «Моя жена — стерлядь», — сказал я.

— Зато я люблю даунов, дебилов, олигофренов. Я привезла деньги на интернат. У них там засиканные простыни. Возмутительно. И еще я люблю девственниц.

— Почему ваша выставка фотографий в последний момент запрещена Министерством культуры?

— У меня есть каталог.

Наталья Алексеевна говорила с неподражаемым русским акцентом. Официанты смотрели на нее как на барыню, вернувшуюся в родную усадьбу.

— Я — шведская подданная, — сказала она. — Так случилось.

— Возможно, поэма о стерляди — это лучшее, что я написал в своей жизни.

— Не сомневаюсь, — сказала Наталья Алексеевна. — Подайте мне мою сумку, дружок.

Официант поднял сумку со специальной скамеечки и предложил ее Оболенской.

— Я никогда не любила ни Шагала, ни Кандинского, — сказала она. — Но Пикассо трудно отрицать. Я видела его девочкой. Он был в тельняшке.

— А Малевич?

— Малевич? Он — поляк. Это — мило, по крайней мере. Но неумно.

— Значит, Москва не увидит вашей выставки? — спросил я.

— Я здесь недалеко живу, в хорошей гостинице, — сказала Наталья Алексеевна. — Я оставила, кажется, там каталог. У вас в Москве царит убогая роскошь. Я невольно расплакалась на Красной площади. Нет, постойте, он у меня на вешалке в гардеробе.

Официант побежал вниз по лестнице.

— Мусульмане правы. Бог — велик, — Наталья Алексеевна пошевелила пальцами. — Я разочаровалась в живописи. Теперь исключительно фотография. Стерлядь. Яйца стерляди. Так называется икра по-французски, хотя слова «стерлядь» нет ни в одном языке.

Официант вернулся с большим пластмассовым пакетом.

— Мне говорили, что вы здесь вольнодум. — Она сказала это как «фармазон». Я поклонился.

— Почему

Бог велик? Он — великий выдумщик, — она стала вынимать каталог из сумки. — Казалось бы, «имен» должен быть одинаков. Но я сделала неожиданное открытие: «гимены» чудесно многообразны. Забава Всевышнего. Я решила сделать выставку во славу Господа Бога.

Увесистый альбом. Черная строгая обложка. В отличие от русских аристократок, которых я видел за границей, Наталья Алексеевна носила на каждой руке только по одному перстню. Я раскрыл каталог с цветными иллюстрациями и невольно оглянулся. Официанты стояли на подозрительно близком расстоянии от стола. Наталья Алексеевна предложила русским ценителям искусства довольно неожиданную выставку.

— Всякая фотография раздевает. В этом смысл этого искусства. Я всего лишь проделала путь до конца. Я долгое время жила в Германии и полюбила немецкую физиологичность вплоть до того, что увлеклась человеческой анатомией. Эти фотографии — плод моих раздумий. Я готова прочитать вам лекцию, но ресторан не для того. Однако все-таки скажу, что «химен» развивается из мезенхимы над мюллеровым бугорком. Я работала «Лейкой». Другое не признавала, пока не увлеклась тем, что у вас называют смешным словом «мыльница».

Я снова открыл каталог.

— Это пальцы моего мужа, — комментировала Наталья Алексеевна. — Он — американской архитектор. Природа подсказывает мне, что лучшие мужья — архитекторы. Во всяком случае, они любят строить. Они, как дети. Эндрю из Лос-Анджелеса. Вы любите этот город?

— Я там преподавал.

— В UCLA?

— Нет, я жил возле UCLA, а преподавал в ЮЭССИ.

— Вам далеко было ездить, — сказала она.

— На автобусе.

— Бедный.

Я вспомнил, что она не любит бедных, и покраснел. Она взяла у меня каталог, пролистала первые страницы.

— Чаще всего наблюдается «химен» кольцевидной формы: «химен ануларис». Плебейское дело. Пленка с отверстием в середине. Для бедных людей. Негры. Самые низшие классы.

Фотографии были сделаны очень крупным планом, и пальцы американского архитектора растягивали девственные Пизы изо всех сил в стороны, так что на некоторых фотографиях клитор был перекошен и странным образом горизонтален. Но не клитор интересовал Наталью Алексеевну. Она надела полукруглые очки для чтения и показала мне самую распространенную целку.

— Ради нее, — сказала она, — трудились Маркс и Ленин. Хотя и здесь есть отличие. Рабочая целка — круглая. Целка крестьянки — овальная. Это закон.

— То есть по целке можно понять… — начал я.

— Всё, — сказала Наталья Алексеевна. — Здесь-то и кроется соединение Маркса с Фрейдом. Какая целка, такой и общественный класс. Не менее часто встречается целка полулунной формы, иначе говоря, похожая на месяц, что уже более романтично. Ей посвящен второй раздел выставки. Я снимала много девочек в разных странах. Этот вариант отличается от кольцевидной тем, что спереди, смотрите, в области бугорка, прерывается. Не спрашивайте меня: почему? Бог — эстет. Отверстие эксцентрично. Это целка будущих продавщиц. А вот, смотрите дальше, более мясистая целка приобретает подковообразную форму. Будущие учительницы.